Алиса Бодлер – "Фантастика 2025-34". Компиляция. Книги 1-26 (страница 139)

Мать промолчала.

– Мари сейчас с ним, уснула, – чуть погодя, продолжила женщина. – И ты бы шел, уж солнце встает.

– Я работаю в темное время суток, и вы об этом знаете, – старший сын, наконец, повернул голову в сторону женщины. – Да и как же тут спать, когда Рей мучается? Все думаю, может быть, переступите гордость и дадите мне помочь.

Но миссис Бодрийяр не успела ответить, как в дверь постучали.

– Рановато для молочника, – нахмурился Герман и тотчас же поднялся с места.

Пока хозяин следовал из небольшой гостиной до двери, стук повторился, но стал еще более настойчивым. Бодрийяр поспешил отворить.

На пороге стояла хорошо знакомая ему, но теперь вся взмыленная и сплошь зареванная, служанка Люси. Прямо за ее спиной склонялся к земле не менее вымотанный конь.

– Люси?! – старший наследник поспешил впустить девушку в дом. – Что произошло?

Но девушка не могла ответить. Хоть на ее раскрасневшихся щеках уже не оставалось слез, вся она сотрясалась и испуганно смотрела вокруг себя. На шум из передней вышла Ангелина.

– Немедленно говори! – дрожащим голосом приказала она, предчувствуя, что пустяк бы не привел помощницу поварихи так далеко и в такой час.

– Они все… Они все… Они все… – невнятно бормотала служанка, словно прокаженная. – Они все…

Герман закрыл дверь и, уравновешивая уже начавшую злиться мать, поспешил взять Люси за плечи.

– Кто все, Люси? Пожалуйста, успокойся и скажи, чем мы можем тебе помочь.

– Бодрийяры… – еле слышно произнесла девушка. – И слуги… Они все мертвы.

Лина вскрикнула и отшатнулась к стене. Герман чувствовал, как его окатили ледяной водой. К горлу подступал комок.

– Да что же ты такое говоришь, Люси?! – закричал он, забывая о том, что Мари и Реймонд наверху могут проснуться. – Что случилось?!

Вдова Николаса медленно сползала по стене, и ее траурное черное платье, теперь считавшееся повседневным, смотрелось вкупе со страшными вестями как горькая ирония.

– Он… кричал, что его зовут Гарри Гилл, – работница кухни смотрела на мужчину стеклянными глазами. – И еще… что он на что-то годится.

Мужчина с ужасом отшатнулся от девушки, как от призрака. Схватившись за свою косматую гриву, он качался на ватных ногах и чувствовал, как реальность уходит у него из-под ног.

Я поставил запись на паузу, ощущая предельную тошноту.

Успев добежать до уборной, я опорожнил желудок и поспешил умыться ледяной водой. Эта фамилия, эта семья были прокляты, они хоронили себя заживо, совершая непростительные, чудовищные поступки. И Герман, стоящий в центре всего этого кошмара, как будто бы расплачивался не только за свои грехи, но и за чужие, более чем сполна. Причем, практически мгновенно. Будь я на месте Джереми, то не только бы сменил фамилию, но и решился бы на что угодно, лишь бы не видеть все эти кошмары в своей голове.

Но, как я теперь слышал, лечение в специализированном учреждении не помогало ему, а делало лишь хуже. Ни один вид лекарств не был способен избавить его от ужасного наследия, так старательно покрываемого собственной семьей. И как у его матери поворачивался язык восхвалять кого-либо из этого черного списка монстров в человеческом облике? Как могла она каждый день заходить в фармацию, пребывать в этих стенах, пропитанных болью и мраком?

Я вновь опустился на кровать и обхватил свои колени. Он говорил мне, что судьба отплатила мне сполна, запустив меня в нескончаемый круг испытаний. Карма била по мне за отсутствие воспоминаний, за то, что я не знал о своем предыдущем пути ничего, как и любой другой нормальный человек.

Но то, что жизнь успела сотворить с Оуэном, было абсолютно немыслимо, несправедливо и отвратительно. Мне было больно даже слушать то, во что он был погружен с головой против собственной воли.

Сделав над собой усилие, я нажал клавишу в последний раз.

«Доктор Боулз: Джереми, на данном этапе нашего с тобой лечения ты должен понять одну важную вещь: ничего из того, что ты видел, не существует на самом деле. А если и существовало когда-то, то теперь не имеет значения.

Джереми: (молчание)

Доктор Боулз: Пожалуйста, давай немного поговорим о том, что тебя окружает. О том, что ты собираешься делать, когда попадешь домой?

Джереми: Это не мой дом.

Доктор Боулз: Твой дом там, где твои мама и папа.

Джереми: Вы не понимаете.

Доктор Боулз: Хорошо, Джереми. Давай мы на мгновение допустим, что ты найдешь тот особняк. Возможно, отыщешь еще какие-то доказательства и подтверждения своей истории. Может быть, вспомнишь больше и даже найдешь какие-то объективные пересечения с реальностью. Но что же ты будешь делать дальше со всем этим?

Джереми: (хрипло) Буду искать Реймонда. Столько, сколько у меня хватит сил. Даже если потрачу на это остаток жизни, все равно буду искать его.

Доктор Боулз: (вздыхает)

Доктор Боулз: Джереми, я не хочу пугать тебя или расстраивать. Но мир многогранен и люди в нем – тоже. У всех своя правда. Однако, если ты будешь твердить о переселении душ и всю свою жизнь посвятишь этой навязчивой идее, едва ли найдется хоть один человек, который будет готов поверить во все это безоговорочно. Ты меня понимаешь?

Джереми: Понимаю. Но я не нуждаюсь в чьей-то вере. Доктор Боулз: Хорошо. Но что же тогда тебе нужно? Джереми: Индульгенция собственного существования.

Глава 5

Часы на моем смартфоне показывали седьмой час утра.

Я слонялся по комнате так, словно к утру мне требовалось сдавать вступительные экзамены. И к ним я, абсолютно точно, не готовился, а теперь не мог справиться с тревогой из-за собственной глупости и безответственности.

Мог ли я догадаться, что ящик с «сюрпризом» будет содержать в себе не только дополнительные материалы к общей картине, но и ответ на еще один вопрос, что я однажды адресовал рассказчику? Я интересовался его реальным прошлым, наивно предполагая, что хотя бы его часть не будет связана с мрачным наваждением, нависшим над ним черной тучей. Все оказалось намного сложнее, чем я предполагал.

В диспансере его лечили от недифференцированной шизофрении, не воспринимая ни слова из его рассказов всерьез – и в этом, как бы горько это ни звучало, не было ничего удивительного. Начало девяностых, конец столетия – тогда к любым ментальным отклонениям относились с большим подозрением, а уж шизофрении опасались как огня, словно каждый носитель этого заболевания, априори, передвигался по городу с холодным оружием и был опасен для общества. Я вспоминал реакцию доктора Константина и был не уверен в том, что что-то изменилось теперь, как бы ни старались продвинутые маркетологи убедить нас в обратном. Стигматизация по-прежнему была сильна, гораздо сильнее, чем кто-либо мог предполагать. Я мог сказать больше: теперь психические (и психологические) недуги делились в глазах нового поколения на угодно-модные и запретные к произношению вслух. К первым относилось все, от чего можно было избавиться приемом ноотропов и антидепрессантов. Под второй класс попадало то, что являлось эндогенным, – то, с чем людям приходилось существовать вопреки.

Я и сам не был лучше тех, кто боялся запретного слова.

Лишь услышав о предполагаемом диагнозе от своего врача, я взбесился и страшно обиделся, не разбираясь в контексте.

Мне было интересно, как рассматривали этот фактор изменения нейронных связей те, кто не страдал от глупых предрассудков? Приняв на веру то, что все воспоминания Джереми были правдой (а часть из них – наверняка, ведь тому существовали физические, материальные доказательства, до которых можно было дотянуться рукой), можно ли было клеймить его больным? Бесспорно, он видел детали, проверить которые не представлялось возможным. Наверняка, усугублял, находясь под неизбежным гнетом собственного мировоззрения и вложенных в него черт. Однако в большинстве своем говорил правду, и ничего поделать с этим было нельзя.

Допускали ли специалисты, что его нарушение лишь окрашивает существующие факты в яркие цвета, но не создает ничего нового? Могла ли наука допустить возможность существования повышенной эмпатии к ушедшему времени, которая и давала Оуэну возможность проживать чужой опыт, переносить его на себя крайне буквальным образом?

И если же нет, то что же, нам обоим следовало смириться с маркером «F20»[57] и запатентовать доказательства первого в мире подтвержденного случая коллективных галлюцинаций?

Теперь в том, что мистер О был готов отдать все ради своей единственной цели – обнаружить «Реймонда» (а, на самом деле, просто того, кто будет чувствовать и видеть все то же, что и он) – не было ничего удивительного. Он был не просто одинок – он был отвергнут не менее категорично, чем его предшественник. Я был уверен, что задай кто-нибудь современной миссис Бодрийяр вопрос о том, что она чувствовала, запирая сына в психиатрической клинике, старушка без зазрения совести бы ляпнула, что хотела поступить как лучше.

Но обкалывание антипсихотиком и полная изоляция – это не лучше. Это намного, намного хуже тех простых действий, что были подвластны матери в тот момент, когда ее сын все вспомнил и начал страдать. Она могла лишь соврать, что верит ему, и дать свободу действий в разумных пределах.

Судя по тому человеку, которым стал Джереми теперь, – он бы не сделал ничего крайне неадекватного. И уже тем более, не навредил бы себе в том смысле, в котором это предполагалось.