Алиса Бодлер – "Фантастика 2025-34". Компиляция. Книги 1-26 (страница 129)

Джереми: (с усмешкой) Добрый. Вообще-то я слышал. Вы ведь только что записали краткое досье, при мне.

Доктор Боулз: И вправду. Ты очень прямолинейный молодой человек, верно?

Джереми: В зависимости от того, что вы вкладываете в это понятие.

Доктор Боулз: Что ж, я имею в виду довольно конкретный случай. Ты ведь знаешь, что очень пугал маму в течение последних нескольких дней?

Джереми: Не то чтобы это происходило намеренно.

Доктор Боулз: Объясни, пожалуйста. Мне очень интересно.

Джереми: Я бы сказал, что мое так называемое существующее «я» постепенно стирается, уступая место вторичному ощущению личности. То есть теперь преобладает побочное «я». Со временем становится понятно, что его реальность важнее моей.

Доктор Боулз: (записывает) Так, значит, именно этот человек, как ты сказал миссис Бодрийяр, повесился? Он, а не ты?

Джереми: Это был я. Но вы все равно не поймете».

Его голос был значительно моложе, выше, но неизменно насмешливая, слегка елейная интонация по-прежнему узнавалась, очевидно, передаваясь его более старшей версии через года.

Юному Оуэну, пребывающему в условиях содержания психоневрологического диспансера, было столько же лет, сколько и мне сейчас. Был ли этот возраст ключевым для обрамления воспоминаний в четкие, понятные иллюстрации?

«Доктор Боулз: Я очень постараюсь.

Джереми: Его зовут Герман. Герман Бодрийяр.

Доктор Боулз: Ты решил дать ему свою фамилию?

Джереми: (смеется) Боже упаси. Конечно же, нет. Он действительно существовал и жил двумя столетиями ранее.

Доктор Боулз: То есть Герман – это твой предок?

Джереми: Абсолютно точно. И он, действительно, покончил с собой. Вы можете спросить у моей матери, она это подтвердит.

Доктор Боулз: (записывает) Я обязательно сделаю это. Знаешь, Джереми, знать свою историю – очень важно и полезно. Однако я все еще не понимаю, как ты связываешь себя с ним.

Джереми: (пространственно) Это… Довольно сложно объяснить. Но я точно помню некоторые эпизоды из его жизни, которые невозможно обнаружить ни в одном семейном архиве. Я буквально вижу их.

Доктор Боулз: В каком смысле, видишь?

Джереми: Все, что окружает меня, довольно расплывчато. Воздух – непрозрачен, объем – потерян… А все видимое производит впечатление фотографичности и находится в темноте. Я будто существую во мраке, звуки доходят до меня издалека, однако я вижу.

Доктор Боулз: Значит, всплывающие перед тобой – назовем их «картинки» – имеют и звук?

Джереми: Абсолютно так.

Доктор Боулз: (после короткой паузы) Что ж. Но ты понимаешь, что видимое тобой далеко от происходящей действительности, верно?

Джереми: (снова усмехается) Это спорно.

Доктор Боулз: Объясни, пожалуйста.

Джереми: Действительность раздражает. Она как бы не имеет значения, по крайней мере, теперь. С тех пор как я отказался от внешнего мира, я способен осмысливать значительно глубже.

Доктор Боулз: Значит, Герман, при всей трагичности его судьбы, тебе не докучает?

Джереми: Нет, что вы. До того как я начал вспоминать, во мне отсутствовала радость бытия как таковая. А теперь я вступаю в свое нормальное историческое существование. Углубление в самобытие формирует меня настоящего.

Доктор Боулз: (после короткой паузы) Ты сказал, что «начал вспоминать». И как многое из так называемой «прошлой жизни» тебе уже доступно?

Джереми: Сравнительно немного, но оно – ключевое. Доктор Боулз: (перелистывает страницы) Расскажешь мне?

Джереми: Что вы хотите услышать?

Доктор Боулз: Ты наверняка осознаешь, почему Герман сделал это с собой?

Джереми: Безусловно. Его любимый племянник пропал. Его звали Реймонд.

Доктор Боулз: Что значит пропал?

Джереми: Я не знаю. Его искали очень долго, но так и не нашли. Но я думаю, это не вся причина. Было что-то еще, но оно пока не пришло ко мне.

Доктор Боулз: Ты говоришь без страха о довольно жутких вещах. Тебя не пугает сама суть прерванной жизни? Джереми: (с усмешкой) Не теперь. Ведь я снова здесь, а значит – могу все исправить.»

Глава 10

Вопреки моему страху, первая кассета не содержала в себе ни капли новой для меня информации. Но впереди было еще целых пять штук, и я понимал, что такая уверенность Джереми при знакомстве с врачом кончится для него плачевно.

Мой личный опыт показывал: перед тем как выдавать ту или иную информацию специалисту, ее было необходимо разделить на две важные категории – «Можно говорить» и «Лучше оставить при себе». И пусть любые существующие инструкции настаивают на откровенности во благо правильного подбора лечения, я был убежден – психотерапия не была так стерильна, как нам бы этого хотелось.

Как и в любой другой сфере, в ней существовала система базовых ярлыков, медицинские ошибки и человеческий фактор. Под последний пункт попадали наши деловые взаимоотношения с доктором Константином. Впрочем, копаться в их разрушительной природе мне сейчас не хотелось.

Если Оуэн отдал мне всю стопку этих записей – он хотел, чтобы я прослушал каждую. Там точно скрывалось то, что он не смог мне рассказать.

Я вытащил из коробочки кассету, пронумерованную цифрой два, и поменял ее местами с первой.

«Девятое октября тысяча девятьсот девяносто первого года. Пациент – Джереми Томас Бодрийяр, двадцать два года. Лечащий врач – Саманта Боулз. Диагноз: недифференцированная шизофрения. Текущий установленный статус заболевания: определяется. Срок пребывания в диспансере: две недели».

Доктор Боулз: Добрый вечер, Джереми. Как ты себя чувствовал эти пару недель?

Джереми: Отвратительно. Как еще можно себя чувствовать в этой богадельне?

Доктор Боулз: Твоя мама предупреждала, что с тобой бывает нелегко.

Джереми: (усмехаясь) Что еще она говорила?

Доктор Боулз: Это неважно. Мы собираемся здесь, чтобы выслушать то, что тебя беспокоит.

Джереми: Вы знаете что».

Интонация Оуэна изменилась, и я, к своему ужасу, понимал, с чем он столкнулся.

На него не только повесили неоднозначный диагноз, но уже и начали «лечить».

«Доктор Боулз: (листает страницы) На самом деле, миссис Бодрийяр очень за тебя переживает, если ты хочешь знать. Ты с отличием закончил университет, занимался спортом и пользовался популярностью у сверстниц. Сейчас ты заболел, и ее можно понять.

Джереми: Я не болен. Я изменился. Дошел до сути, отказавшись от всей этой… социальной мишуры.

Доктор Боулз: Ты считаешь собственные успехи в прошлом незначительными?

Джереми: Меня интересует другое прошлое. Оно несет в себе куда больше смысла. Даже если было тяжело.

Доктор Боулз: Какой смысл ты видишь в нем? Расскажи, пожалуйста.

Джереми: Тот, кто не знает своего прошлого, обречен повторить его вновь.

Доктор Боулз: Это говорил Джордж Сантаяна. Ты очень умный молодой человек, Джереми. Поэтому, наверное, задумывался о том, что некоторые вещи должны остаться позади тебя навсегда? Даже если допустить, что ты имеешь к ним непосредственное отношение. Река не течет вспять.

Джереми: (приглушенно) Это не тот случай. Я чувствую, что был виноват, но пока не до конца осознаю это. Он меня не отпустит.

Доктор Боулз: Он – кто? Герман?

Джереми: Нет, Реймонд.

Доктор Боулз: (записывает) Это тот самый племянник Германа? Ты можешь рассказать о нем больше?

Джереми: Что вы хотите знать?

Доктор Боулз: Ну, скажем, какой он? Сколько ему лет? Как он относится к дяде? И почему же он тебя не отпустит? Джереми: Маленький. Светлые, кудрявые волосы. Он любит дядю, но также опасается его. Я думаю, мальчику было не больше двенадцати лет, когда это произошло.