Алиса Бодлер – "Фантастика 2025-34". Компиляция. Книги 1-26 (страница 106)

Однако во многом отец был неправ. Сколь недалекими и топорными ни были бы эти двое, сострадания в них было больше, чем во всей хозяйской семье вместе взятой.

Как только лидер скромной стаи отворил дверь, Вуйчичи, давно натренированные справляться со своими масштабами, практически бесшумно завалились внутрь.

– Пока, Герман. Поспи сегодня, – шептал Валентин.

– Пожалуйста, поспи, – добавил Владан.

– Доброй ночи, мальчики, – с грустной усмешкой провожал их Герман.

Тусклый свет полнолуния проникал в торговый зал фармации, слабо освещая пространство. Аккуратно ступая сквозь прилавков, парень заметил новую коллекцию фаянсовых коробочек за рабочим местом мистера Эггерта и поспешил их изучить.

Работа, доставшаяся ему против воли, не предполагала ни секунды познания аптекарского дела как такового. Привыкший к потреблению знаний с детства, старший наследник Бодрияйров страдал от дефицита просвещения. Теперь его вечно бушующий мозг заполнял отвратительный химикат, а ведь ранее он мог творить прекрасные вещи собственными руками.

Ах, если бы он только мог поменяться с Валерианом местами! Тому по-прежнему доставалось все лучшее лишь потому, что он устраивал отца всем. От светлых волос до елейной манеры угождать каждому его пожеланию.

Провизорское дело было открыто младшему, но изучалось им без особого рвения. Доходило и до того, что обычно молчаливый и любезный мистер Ноббс жаловался на брата прямо в торговом зале!

«Что за нерадивый мальчишка! – сетовал старик однажды, в тот самый момент, когда весь перепачканный Герман ранним утром покидал свое так называемое рабочее место – чертов подвал. – В его голове одни удовольствия!»

«Его дружба с мисс Томпсон не доведет до добра, – вторил ему мистер Эггерт, собирающий подмастерьев на «кухню» с утра пораньше для запланированной подготовки эликсиров. – Помяните мое слово, мистер Ноббс, не доведет».

О том, что Валериану было позволено все и вне стен аптеки, говорить и не приходилось. Совсем еще юный отрок семнадцати лет отроду мог пропадать в чужой семье днями, а потом – заявляться в родительский дом как ни в чем не бывало, не обращая внимания на квохтанье матери и няньки. Своего старшего брата он теперь и вовсе не замечал, предпочитая покидать их спальню раньше того времени, что старший вообще возвращался домой.

За редким исключением, они встречались за столом, и эти беседы состояли из взаимного хамства, которое прерывалось отцом сиюминутно. Виновным, как и всегда, объявлялся Герман.

Под фаянсовой голубой крышкой скрывалась новая партия ходового товара «Фармации Б.» – волшебная для обывателя присыпка, поглощающая пот, представляющая собой простую смесь из крахмала и талька. Аккуратная круглая губка и оформление в нежных оттенках лишь прибавляли интереса и вызывали восторг у посетительниц женского пола.

Пользуясь редким случаем пребывания в лавке в полном одиночестве, Бодрийяр принялся изучать каждую баночку, как вдруг услышал недвусмысленный стон, раздавшийся из отцовского кабинета.

Поставив порошок на место, юноша кошкой прокрался в сторону укромного помещения и, прислонившись к прикрытой двери, прислушался.

– Ох, Николас! – послышался знакомый мелодичный женский голос.

Он, несомненно, принадлежал Эмили Доусон.

Не испытывая страха благодаря последней дозе морфина, старший сын, недолго думая, бурей ворвался в рабочий кабинет.

Испытывающий удовлетворение отец заметил его не сразу. Подождав, пока голова старика запрокинется выше и хозяин лавки, наконец, пересечется взглядом с сыном, последний занял уверенную позу у стены, бессовестно ухмыляясь пошлому зрелищу.

Бодрийяр-старший, отданный во власть женщине, практически не открывал глаз. Однако от собственного занятия его отвлекло ощущение пристального наблюдения.

– Отродье! – зашипел Николас, лишь завидев старшего ребенка. – Убирайся!

– Что такое, мой дорогой? – мурлыкала порочная вдова откуда-то снизу. – Что же случилось?

– Добрый вечер, леди. Добрый вечер, отец, – с едкой ухмылкой декламировал Герман.

Женщина тотчас поднялась на ноги, оставив брюки хозяина фармации в покое. Тот гневно выцедил:

– Дорогуша, подождите меня на кухне.

Покрывшись пеленой стыда и не поднимая своих глаз, Эмили Доусон спешно покинула кабинет.

– Как ожидаемо и гадко, – как можно громче заявил наследник, театрально разводя руками перед родителем. – Вы так стары, а все еще грешны.

– Заткнись, дьявол! – рычал отец, натягивая на себя брюки. – Тебя здесь быть не должно.

– О, что вы. – Диким зверьком сын прокрался к столу и водрузил обе руки на его поверхность. – Сейчас как раз мое рабочее время.

– Я сказал тебе – убирайся! – лицо Николаса приобретало багровый оттенок. – Беги, пока не сделал тебе хуже!

– Мне хуже не станет, – опасно ухмыляясь, Герман навис над отцом. – Должно быть, все наоборот. Матушка не обрадуется.

– Попробуй сказать ей, ублюдок. Только попробуй.

Замахнувшись, старик оставил на сыне смачную оплеуху, но тот не шевельнулся. Лишь улыбнулся шире.

– Бейте сколько хватит сил, – спокойно проговорил юноша.

Преисполненный злости, Николас не знал, как выпустить из себя гнев лучшим образом, и, повернувшись к полке с коробками, схватил оттуда первый попавшийся бутылек и запустил в отпрыска.

– Я сделаю лучше! – гаркнул он. – Я берег тебя до последнего, ходячий позор.

Отец подошел к парню вплотную и что есть силы схватил того за грудки. Сосуд, разбившийся о голову Германа, оставил на нем свежие царапины и знакомый запах, пробуждающий его кошмары наяву.

Это была карболовая кислота.

– Я сделаю лучше! – плевался слизью монстр, вдруг выросший на месте Бодрийяра-старшего. – Я заставлю тебя стать чудовищем, которых ты так боишься!

Глава 10

Образ Мистера Неизвестного, к которому я испытывал необъяснимую привязанность с малолетства, открывался мне с совершенно иной стороны.

Увидев преображение Джереми, произошедшее против нашей общей воли и самой сути здравого смысла, я понял, что каша, образовавшаяся в моей голове, теперь раскладывается противными сгустками по грязным тарелкам. Оуэн являл собой опасность в первородном понимании этого термина, и то, что преследовало меня в моих так называемых «особых» состояниях, отлично прирастало к нему так, словно существовало там вечно. Этим вечером я понял, что впервые безоговорочно поверил в его теорию о перерождениях, даже если очень не хотел себе в этом признаваться.

Мои ощущения, в большей степени инстинктивные, давали доступ к истокам чувств, что мог испытывать Реймонд, записывая поток своих детских впечатлений в дневник. И если даже на секунду теперь я мог допустить, что верю мистеру О окончательно и бесповоротно, история открывалась мне совсем под другим углом.

Считая себя последователем образа, принадлежавшего давно почившему Герману Бодрийяру, немолодой, одинокий и крайне заскучавший мужчина того типа, к которому я относил владельца ночного клуба, вполне мог желать не просто оправдать имя безумного преступника, а полностью переписать историю, которую, он, казалось, давно присвоил себе. Мое же фактическое нахождение рядом помогало избавиться от чувства вины перед жертвой, которую он, как мне представлялось, считал бессмысленной.

Искуплять грехи спустя два столетия было очень удобно. Свидетелей, которые могли бы опровергнуть сказанное, давно не существовало, а потому в качестве алиби могла сойти любая трагическая история с тем градусом надрыва, который, без каких-либо сомнений, вызовет жалость даже у самого жесткого кремня.

Но все эти мысли имели бы под собой почву лишь в одном случае – если я действительно признавал факт того, что верю в байки Джереми, ни капли не сомневаясь в его адекватности.

Давно привыкнув решать проблемы поэтапно, я предпочел придерживаться намеченного плана продолжить поиск вещественных доказательств, которые бы прямо указывали на то, что хотя бы частичка ужасающей истории мученика Германа действительно существовала.

О моем приходе в старинную аптеку свидетельствовал невидимый колокольчик на входной двери.

Я не был способен залезть в голову к Оуэну для того, чтобы утверждать, что все описанное им совпадало с окружающим меня интерьером, но в одном был уверен точно: старый уклад здесь чтили и поддерживали в порядке.

Первым, что мне бросилось в глаза, стал портрет сурового старика в одеяниях, присущих началу девятнадцатого века. Он гордо восседал в кресле с высокой сидушкой и взирал на посетителей с читаемой долей снобизма.

Вторым, что я заметил, стала абсолютная, практически неестественная пустота.

Длинные деревянные прилавки, теперь разумно застекленные для безопасности продаваемых позиций, были расположены в зале небольшими блоками, словно предполагали собой разделение рабочих зон для разных специалистов. Современные лекарства, разложенные в витринах по категориям, были представлены в стройном ряду с аналогами из прошлого. Такой товарной раскладки я не видел никогда – казалось, нынешние владельцы «Новой Фармации» пытались совместить в этой здравнице и музейные, и торговые функции, для того чтобы не потерять лишнюю прибыль.

Любопытных экспонатов двухсотлетней давности было полно и на полках высоких стеллажей, что подпирали могучие стены некогда популярного заведения. Стараясь держаться ближе к центру зала по необъяснимым для самого себя причинам, издалека я заметил аптекарские весы, целую коллекцию видов старинной упаковки лекарств в виде бутыльков, колбочек и баночек, что-то, напоминающее плевательницу, и даже гофрированную тубу, которая сначала показалась мне частью противогаза.