Алиса Бастиан – Найди меня в лесу (страница 4)

Категорический, демонстративный отказ Луукаса пристёгиваться не поверг Нору в шок. Она и сама устала от постоянного контроля за непутёвым мужем, но остановиться уже не могла. Нора выдохнула и отвернулась к окну. Луукас, довольный, но слегка недоумённый (он ожидал более бурной реакции, возможно, даже ссоры, которая встряхнула бы их затухший брак), уставился в тканевую обивку спинки кресла впереди него. Обычно в дороге он читал газету, которую ему давала Нора, – ведь надо быть в курсе всех событий, – но жена лишь бросила да и чёрт с тобой, живи как хочешь, это твоя жизнь. И ведь чертовски верные слова, но тон, каким они были сказаны, всё испортил. Поэтому – обивка и угрюмое молчание.

Косули часто искали пропитание парами и даже группками по три, и в поисках пищи перебегали лесное шоссе в другую половину леса по несколько раз в день. Ни для водителей, ни для пассажиров это не было новостью, но всякий раз все выгибали шеи, любуясь грациозными животными. Водитель, конечно, не выгибал, лишь притормаживал, и косули проносились перед автобусом, каждый раз заставляя его вздрогнуть и порадоваться, что все остались целы и невредимы. Некоторые косули рвались на шоссе настолько резко и в неподходящий момент, почти самоубийственно, что пару раз действительно происходили неприятные случаи.

Катрина Капп, которой в Локса бабушка вручила пять банок с различным вареньем, ехала домой к родителям в Таллинн и пыталась заигрывать с сидящим напротив парнем, всячески ему улыбаясь. Парень, однако, неловко поулыбавшись в ответ, пересел в конец почти пустого автобуса, и Катрина уныло констатировала своё очередное фиаско. В семнадцать лет у неё всё ещё не было парня, и этот факт она считала самым ужасающим в своей биографии. Пока Катрина раздумывала о своих любовных неудачах и о том, в какой цвет ей стоит перекраситься, когда она приедет домой, пакет с банками варенья, который она легкомысленно и довольно небрежно закинула на полку для багажа, подъехал к краю.

Хватило одного поворота, чтобы одна банка перевесила все остальные, и пакет рухнул вниз.

Хватило одного ребра ступеньки, чтобы все пять банок громко и вдребезги взорвались, забрызгав пакет, пол и саму Катрину разноцветным вареньем.

Хватило двух секунд визга Катрины, чтобы водитель обернулся в салон.

Ещё трёх секунд – чтобы он осознал, что все живы.

Но тех же трёх секунд не хватило, чтобы он успел увидеть нескольких косуль, стремглав летевших через дорогу. Визг тормозов оказался гораздо громче визга Катрины, но было уже поздно. Лёгкая осенняя наледь на дороге использовала свой шанс, и автобус, перевернувшись, приземлился прямо в ближайшие сосны. Один из стволов пробил лобовое стекло – водитель чудом остался в живых. Остальные пассажиры с разной степенью ушибов и шока медленно осознавали случившееся.

Не осознавал только Луукас. Не удерживаемый ремнём безопасности, он вылетел с сиденья и приземлился в другом конце автобуса виском прямо на упавший огнетушитель. Черепно-мозговая травма мгновенно стёрла из его жизни и Нору, и всё, что было до неё, на несколько секунд оставив лишь отпечатавшийся на сетчатке узор обивки спинки кресла. Потом потух и он.

Луукас был единственным погибшим в той аварии. Нора не знала, пристёгивались ли другие пассажиры, но зато точно знала одно: если бы она всё-таки настояла на ремне, как делала десятки раз до этого, Луукас, скорее всего, был бы жив. Нора была виновна вдвойне: не заставила мужа пристегнуться и довела его до такого состояния, когда ему в удовольствие было поступить ей наперекор. Эту двойную вину Нора несла в себе уже пятнадцать лет, хотя и сняла её с себя на первую годовщину его смерти. Она была причиной того, что Нора ни с кем больше не пыталась завязать отношения, не пыталась куда-то выезжать и вообще что-то делать со своей жизнью. Нора словно застыла в том автобусе с руками на ремне безопасности. Только иногда она не знала, на чьём ремне были руки – Луукаса, чтобы его спасти, или своём, чтобы расстегнуть его и избавить себя от мучений.

Ведь вина – не то, что можно просто так с себя снять.

9

Аксель Рауманн ходил по побережью той части залива, что была ближе к его домику. Искал вдохновения, но зловещие заводские портальные краны с клешнями портили весь вид, не давали сосредоточиться, поэтому идти приходилось только в одну сторону. Аксель смотрел на лёгкие, почти неуверенные волны и представлял свою будущую музыку: плавную, спокойную, негромкую. Отвлекающую от суеты. Он сел на одну из скамеек, чтобы дать уставшим ногам отдохнуть, и направил взор на воду, но чёртовы краны всё равно было видно. Тогда он прикрыл глаза, позволив себе раствориться в неспешном и монотонном плеске. В его звуке. Других, к счастью, не было. На заливе стояла тишина, было холодно, желающих прогуляться не наблюдалось. Аксель придумал парочку вариантов начала своего будущего шедевра: всего несколько тактов из планируемой большой истории, но уже что-то. Третий день почти не было ветра, а на одних спокойных волнах и тактах далеко не уедешь; Рауманну нужна была драма, шквал эмоций, трагическая развязка, буря, ураган, штормовое предупреждение – он готов был стоять до пневмонии, пронизываемый ледяным ветром, только бы увидеть настоящие, метровые волны, неистово бьющиеся о содрогающийся берег. Бесконечное полотно природы, словно выливающееся за край, за раму картины, не знающее никаких границ, как и настоящее творчество. Он видел, что такие волны тут не редки, в роликах из социальных сетей, но за всё время, что он здесь провёл, не было ни ветра, ни накала страстей.

Тогда Аксель решил приложить больше усилий, и стал ходить на другой пляж, другую часть залива, совершенно не похожую на ту, что была близко к его домику. Почти в самом его начале берег взрезал деревянный остов погибшего парусно-моторного судна «Ракета». Поэтому пляж часто называли «Ракетой», хотя, насколько узнал Аксель, это не было его официальным названием. При взгляде на скелет корабля, тёмный, зловещий, печальный, одинокий, беззащитный, заброшенный, такой разный при разном свете дня и вечера, при разной погоде и разном настроении смотрящего, у Акселя порой захватывало дух. Отправная точка произведения – наверное, он её нашёл.

И, что не менее важно, здесь не было видно никаких кранов. Холодный, грустный, пустынный осенний пляж. Серая вода. Сосновые кроны, кажущиеся чёрными. Именно за этим Аксель сюда и приехал.

Каким же нужно быть идиотом, чтобы не прийти сюда сразу!

Скамеек на этом пляже не было, поэтому Рауманн неспешно прогуливался вдоль берега, ступая иногда слишком близко к воде, в сторону Суурпеа и обратно. И каждый шаг, каждый глоток холодного морского воздуха убеждали его в том, что он действительно сотворит шедевр.

Аксель знал, что это его призвание.

Ради искусства он был готов на всё.

10

Все оживлённые разговоры затихали, когда он проходил мимо, и возобновлялись со смешками, адресованными спине Расмуса, когда он удалялся. За продуктами Магнуссен ходил только в «Консум». По одной простой причине: только там были кассы самообслуживания. Лишний контакт с людьми, которые его презирают, был невыносим. Хотя и там бывали проблемы. Например, однажды у него ни в какую не сканировался штрих-код на банке тушёнки, и в итоге к нему подошёл кассир. Потыкал в экран кассы, ввёл код вручную. Ошибся на одну цифру, Расмус это видел, но ничего не сказал, пусть набирает заново. Потому что каменное лицо кассира, только что вежливо помогавшего другому покупателю на соседней кассе самообслуживания, напомнило ему, кто он.

Тот, с кем не здороваются даже кассиры.

Была и другая проблема – чек от сданной пустой тары на таких кассах частенько не только не сканировался, но и не набирался вручную. Бутылок и банок у Расмуса набиралось немного, в основном от лимонадов, иногда от джин-тоника, но его злило, что он не может воспользоваться своими законными деньгами, десятицентовыми наценками на каждую единицу тары. В конце концов он решил накопить их побольше, а потом пойти в «Гросси», но только на кассу к Норе.

Пятнадцать лет назад неудачный год, изменивший всю жизнь, выпал не только Расмусу, но и ей. Разница была лишь в том, что о её трагедии практически никто не знал, в том числе и сам Расмус. Нора Йордан когда-то училась у его матери, но он её не помнил, а спустя столько лет и не узнал бы. Расмус решил, что она поселилась здесь недавно, что он её не знает, и это было даже хорошо. Ему хотелось бы, чтобы и она его не знала.

Но Расмуса Магнуссена здесь знали все.

11

Очередь на кассу всегда была неиссякаемым источником информации и новостей. Как мелких – кто что собирается приготовить на ужин и какой им понравился фильм, – так и покрупнее. Видимо, стояние в одной очереди с соседом или знакомым настолько развязывало языки, что промолчать было невозможно. Нора никак не могла понять, зачем обсуждать иногда столь личные иногда темы во всеуслышание? Хоть и негромко, вроде бы между собой, но всё же не на кухне или скамейке в парке. Единственным объяснением она находила полное отсутствие уважения к кассирам и другим покупателям, восприятие их не более чем предметами фона, незначительными деталями картины, центром которой являлись бескостные языки. Некоторые были особенно разговорчивы, словно их единственная возможность потренировать голосовые связки выпадала только в очереди на кассу к Норе или к другим. Однако других кассиров всё это, похоже, не очень-то заботило. Они научились абстрагироваться от чужих разговоров, между собой и по мобильному телефону, иногда не прекращающихся даже во время оплаты чека, отключаться от них, не поглощать ненужную информацию.