Алиса Аве – Восьмой район (страница 9)

Вещал тот человек с балкона. Свет бил прямо на него, и я наконец смогла разглядеть его лицо. И правда пожухлое яблоко… Кожа его свернулась в клубок жутких шрамов. Он весь – как сырое мясо. Его будто выжали, скрутили, пропустили через мясорубку. Я никогда не видела большего ужаса. Он оскалился, чуть наклонился, я смотрела прямо ему в глаза, в самые яркие и синие глаза, которые мне встречались.

Щупы задрожали, по телу прошла волна тепла, еще одна – горячее, еще и еще. Температура повышалась, руки и ноги конвульсивно затряслись. Жар поднялся к голове, проник под глаза, подполз ко лбу. Череп разлетелся на кусочки. Пирамиду заполнил туман. Жар исходил от меня, я чувствовала, как горю. Тело уменьшилось, почти растворилось в тумане, я отчаянно захотела ощутить прикосновение прохладной руки. Родной руки. Я почти не помнила отца, но желала, чтобы он спас меня от этого огня. Из тумана вышел человек:

– Яра, девочка, я принес тебе лекарство.

Папа.

– Тише, не бойся. Температура обязательно спадет.

Я ведь не помню тебя.

– Пей до дна, вот так. Мышка, ты столько мучилась.

Папа, ты называл меня мышкой?

В руке у него шуршащий блистер. Почти все ячейки пусты, лишь в одной – серая таблетка. Он давит ее пальцами прямо в ячейке, надрывает пленку, пересыпает содержимое в кривую ложку.

– До последней крошки. И сразу запить.

Папа.

– У тебя волосы запутались. Надо бы расчесать. Хочешь, я тебе спою, чтобы лекарство быстрее подействовало?

Кровь во мне кипит. Я уже неделю бьюсь в лихорадке. Мне три года. Братья не подходят ко мне, а мама протирает вонючей тряпкой, но не смотрит мне в глаза. Почему я это помню? Почему вижу?

Папа поворачивается:

– Замолчи. Она сильная. Она выживет.

Он начинает петь. Голос слабый, прерывающийся полушепот, мелодия то приближается, то гаснет. Он держит меня на руках, я чувствую дрожь его тела, такую сильную, что она заглушает биение сердца.

Под солнца оком зорким Однажды летним днем У дома я находку Бесценную нашел. Блестели ярко глазки, Вилял короткий хвост, Коричневой раскраски Мне в руки прыгнул пес.

Я слышу истеричные крики матери. Она уже хоронит меня? Ноги болят, грудь болит, я кашляю, мне кажется, что я выкашляю легкие, а может, даже и зубы. Они так стучат. Папа поет, песня тает в звенящих ушах, веки не поднять.

Мы с ним весь день играли На улице пустой, Мы ждали, когда мама В обед придет домой. Находка громко лаял И руки мне лизал. И, не дождавшись мамы, Домой его я взял.

Папа качает головой в такт незатейливой песне. Маленькая я прижимаюсь к нему и замираю, кашель прекращается, глаза под веками перестают бегать. Она спит. А настоящая я тянусь к отцу, мне никак не поверить, что это он. Слеза стекает по его носу невероятно медленно и зависает на остром кончике. Песня обрывается. Ни маленькой, ни подросшей Яре не узнать, чем заканчивается летний день мальчика и его находки. Папа перекладывает меня на полку, укрывает двумя тонкими одеялами. Мама стоит позади, сжатые губы превратились в кривой шрам, она плачет и молчит.

– Не смей отдавать ее, – говорит он маме.

Папа кладет на подушку блистер и медное кольцо. Я не могу этого помнить. Но помню. Я вижу, как он уходит. За туман. Он поменял свою жизнь на лекарство. Папа пойдет работать в поля, в токсичные шахты. Ведь именно там добывают топливо для Ковчега… А я останусь гореть на изъеденном клопами и крысами матрасе.

Но мама зло сказала: «Не нужен мне твой пес, Самим нам места мало!» И я его унес.

Он не допел, но слова песни сами всплыли во мне. Жар отступил, череп собрался воедино. Щупы отсоединились, втянулись в монитор, платформа погасла. Я рухнула на пол. Меня тут же подхватили.

– Живая. – Медики набежали. – Х-011. Инъекционный комплект номер 44А.

Вокруг сновали Стиратели.

– Неудача. – Двое подняли рыжебровую девочку, руки и ноги у нее вывернулись. – Неудача, неудача. – Они собирали урожай первого дня. Покрытых ожогами, с раздробленными пальцами, с глазами, затянутыми бельмами.

Я заметила Магду, она обмякла возле своего монитора. Надин валялась на платформе. Стиратель разжал мой кулак. На пол упал шуршащий блистер. Один из медиков подобрал его.

– Антибиотик старого образца. Из тех, что мы раньше спускали вниз.

– Отнести Старшему Стирателю?

Меня или блистер?

– Сперва нужно разобраться, откуда он взялся.

Туман остался далеко в прошлом вместе с моим отцом. Блистер сохранил остатки лекарства, крохотные серые крупицы. Из восьмидесяти девочек, отобранных в день распределения, осталось шестьдесят пять, но тогда я об этом не знала. Не знала я и того, что все ярусы Пирамиды остановились, чтобы поглядеть на худого, измученного мужчину, проступившего из тумана, пока я извивалась и кричала под воздействием опутавших меня проводов. А покрытый шрамами человек на балконе смотрел вниз, когда меня тащили прочь.

Дни разделились на два тошнотворных действа. Больше учитель не говорил о том, что было до Катаклизма. Его уроки превратились в постоянное заучивание восхвалений Лидера, пение и притворное ожидание грядущего Посвящения, на котором старшие дети получат назначение, а мы впервые увидим объект всеобщего поклонения, – действо первое. Второе – вспышки в голове под сводами прозрачной Пирамиды. От нас требовали результаты, чтобы в дальнейшем мы тоже могли получить назначение и приносить пользу Ковчегу. Некоторые показывали результаты с первых дней, особенно Надин-Эн и та любопытная c кодом Q-622, ее мы звали Кью. За ними подтягивалась могучая, похожая на гору D-282, или просто Ди. Магда в основном пускала слюни, но и ее медик порой благосклонно кивал. Маленькую и костлявую мы начали называть Си, но она скоро исчезла, имени и кода ее я так и не узнала.

Нас разделяли на группы по способностям: физические, псионические, ментальные, активные, пассивные. Я никуда не попадала, потому что не могла ничего, даже туман больше не получался. Возможно, если бы они объяснили природу наших умений, сказали, чего именно ждут от меня… Мне казалось, что они и сами не знали, на что я гожусь. Я билась на платформе, падала без чувств. Попеременно ко мне являлись папа и мама, Том и Хана, Марк. Хорошо, что не Макс. Но на память от них ничего не оставалось. Я просто тонула в их сумбурной речи, они звали меня, ругались, Том и Хана обнимались, постепенно открывая мне новые грани их совместной жизни. Я словно подглядывала за ними. А потом валялась опустошенная. Почти не ела. Меня кормили насильно. Вливали в вены, а когда надоедало, вставляли трубку в рот. Желудок наполнялся мерзкой слизью, а я извергала видение за видением. На этом мои способности заканчивались. Старший Стиратель, а на балконе стоял именно он, по всей видимости, не заинтересовался мной. Да и я бы на его месте собой не заинтересовалась.

Я не знала, сколько времени прошло с прибытия на Ковчег, зато вызубрила распорядок дней. Он помогал не сойти с ума, привязаться к часам побудки, водных процедур, учебы, попыток выдать результат в Пирамиде, обеда, учебы, ужина, сна. Но задолго до того, как я освоилась в нем, распорядок нарушили.

В просторную лифтовую зону тянулись другие колонны: старшие дети шли без стражи, их вел выбранный предводитель, обычно самый крупный из группы. Справа появлялись девочки, слева мальчики. Мы делали вид, что не видим их, они – что нас не существует. Детей делили по возрасту: мы, шестнадцатилетние, – младшие, семнадцатилетние – средние, восемнадцатилетние – старшие. Отличались мы и прическами. Новички, среди которых пыхтела я, лысые. У средних – короткие волосы. Старшим мальчикам на висках выбривали затейливый узор, волосы у них были самой разной длины, как, впрочем, и у девочек, но не ниже плеч. Мальчики заходили в лифт первыми.

Мальчики… Когда Надин-Эн выдыхала это слово, уши у нас перебирались с привычного места на макушку. Вообще лысые мальчики и девочки удивительно походили друг на друга: одни глаза в пол-лица. У кого-то, может, еще нос или губы. Лысыми ходили свежесобранные дети Ковчега. Они нас не интересовали. Эн, а вслед за ней Кью, Ди, S-102, ее вроде бы звали Лара, и F-019 по имени Алекса, с которыми я чаще всего оказывалась в душевой в вечернее время, а потому знала лучше других, глазели на старших, даже я выбиралась из своей полудремы. Точнее, мы косились, потому что глазеть не разрешалось. Разговаривать с мальчиками тем более, дотронуться означало тут же умереть по собственному желанию, не дожидаясь ликвидации, чтобы не досаждать Стирателям.

То представление, после которого я каждый день ждала, что распорядок дня снова собьется, мы смотрели с широко раскрытыми глазами и ртами.

Один старший мальчик – Кью почему-то сказала, что его называют Демоном, а мы не успели спросить, откуда ей это известно, – загорелся. Сначала он бил другого мальчика, одного с ним возраста, а Стиратели остановили шеренги младших и средних детей и наблюдали. Не остановили его, не вскинули оружия, не выкрикнули угрозы ликвидации. Сверкали черными шлемами и стояли столбами. Мы скопились в лифтовой зоне, девочки и мальчики, нарушив построение, показывали пальцами, шептались, кто-то плакал. Демон коротко размахивался и молотил противника по животу, восседая на нем. Позади стояли другие старшие. Они усмехались. Мальчик, которого бил Демон, разжал пальцы. Из них на пол скатился какой-то маленький круглый предмет.