Алиса Аве – Ночь в номере 103 (страница 16)

Смиряться и ждать мне летом стало чуть проще.

Июль в рёкане пах жаром распаренной земли, нагретыми камнями дорожек. Сезон дождей, надоевших еще весной, кончился последней неделей июня. Солнце праздновало середину лета, источники звали гостей предаваться грезам, любоваться голубыми и розовыми кустами гортензий, алыми и белыми розами.

Ветви бамбука украсили бумажными гирляндами цветных лент, свернутых кольцами. Надписи на обратных сторонах просили здоровья и благоденствия для гостей и работников рёкана. В передней галерее Нобуо-сан, младший брат господина Рюу, расставлял бумажных журавликов, на кухне Асу-сан замешивала тесто для лапши то-мэн. Полоски теста напоминали рыбацкую сеть, которой можно было поймать удачу, что несла седьмая ночь седьмого лунного месяца. Пока гостиница дремала, люди готовились к празднику танабата[35], «празднику звезд».

Кумико бежала по мостику с чистыми полотенцами и не замечала летних украшений, распустившихся у пруда ирисов, гибких стеблей ипомеи на столбах фонарей. Она несла, в волосах и на сердце, другой дивный цветок, и праздник лета пел в ее душе, ведь розой украсил господин Рюу обомлевшую над бивой юную Кумико. Алой розой, в знак того, что она скоро станет его женой. «Добрый, нежный, заботливый Рюу. Решительный и смелый», – пела душа Кумико. Ни одна из песен бивы, ни шелест лент и бамбука, ни жаркий полдень не могли затмить мелодии распустившейся любви.

– Моя невеста, – сказал Рюу отцу с матерью, когда подвел к ним Кумико, опустившую взор долу. Ослепленная, оглушенная неведомым прежде счастьем, Кумико не обратила внимания на то, как побледнел Сэдэо-сан и ахнула госпожа Асу.

– Сегодняшняя ночь – единственная в году, когда дозволено встретиться Орихимэ-ткачихе и ее возлюбленному Хикобоси-пастуху. – В черных глазах Рюу разгоралось пламя, и Кумико благодарила его за то, что отводил взгляд: огонь в них обжигал обоих. – Я покажу тебе их на небосклоне. Между любящими всегда протекает Млечная река, множество небесных огней, брошенных на их пути друг к другу богами. Но сегодня влюбленные вместе. Они благословят наш союз.

Пальцы Рюу задели биву – струны ответили на прикосновение. Он подарил музыкальный инструмент юной горничной на третьей неделе ее работы в рёкане. Кумико принимала драгоценный подарок со страхом и благоговением.

– Спой мне, Кумико, – попросил Рюу.

Струны отозвались раньше, чем Кумико повела по ним бати:

Слышишь, бьет колокол Нашей встречи? Выйду, белое облако Брошу на плечи. Только не колокол вовсе, Свирепствует буря. Пусть даже небо не хочет, Вместе мы будем.

Рюу подхватил мотив, и два голоса поплыли в летний полдень:

Пусть даже боги смеются над нами, Глупые мы, и вместе Умнее не станем.

– Все разрешилось само собой, сын. – Хакусана наводила на Сэдэо ужас.

В углу стояла крючковатая палка. Спина Сэдэо до сих пор прогибалась от случайного взгляда на нее: отлично помнила тяжесть и треск деревяшки о ребра. Двенадцать ударов. Сэдэо сжался, войдя в кабинет матери.

Асу просила не рассказывать, подождать немного, вдруг Рюу одумается, вдруг удастся его отговорить. «Если Рюу что-то решил, это останется с ним и обретет дыхание жизни. Тебе ли не знать?» – оттолкнул жену Сэдэо.

Но отбрасывать прочь жену не то же самое, что отказывать матери.

– Нашу служанку. Кумико, – объяснил он Хакусане, что вздумалось непокорному внуку. – Девчонку надо немедленно удалить из рёкана.

Мать улыбнулась широко, победно, и палка осталась в углу.

– Видно, боги услышали твои мольбы. – Показала Хакусана черненые зубы. – Отчего же ты не рад, сын? Жена останется при тебе. А я не лишусь лучшей кухарки. Молодой побег риса сгодится во сто крат лучше, чем погнутая кастрюля.

Сэдэо подался вперед – воспротивиться словам матери, но не нашел храбрости.

– Ты умолял меня о пощаде. Обещал подобрать кого-то, помнишь? – Хакусана редко смотрела на сына и еще реже, смотря, видела его. Вот и теперь она не заметила его порыва. – Так благодари Рюу, он похож на деда, моего дорогого мужа и твоего отца, и оказался расторопнее тебя.

– Он любит эту девушку, – шепнул Сэдэо.

– Конечно, любит. – Хакусана приподняла плечи. – Без любви никто не возьмет в невесты девчонку, отданную за десять медяков. Но откуда тебе знать о любви? Я выбрала тебе в невесты Асу, и ты покорно женился, да за столько лет не заметил ее любви.

– Я замечал, – возразил Сэдэо.

Мать покачала головой: «Куда тебе?»

– Их любовь нам на руку, – заявила она. – И тебе, и мне. И не смей мешать, слышал? Асу пусть молчит. Одно лишнее слово – и я поменяю их местами. Я распоряжусь, чтобы начали подготовку к свадьбе. Скоро явится Госпожа, вот и сыграем свадебку.

– Нет! – вскричал Сэдэо.

Хакусана не слушала его, она била пальцами по ладони, как делала всегда в хорошем расположении духа.

– Подготовимся к прибытию Госпожи. Все как обычно. Но Рюу и его девчонка должны думать, что мы стараемся для них. Ты услышал меня, сын?

– Люди станут расспрашивать.

– И что? Что мне до людей? Сколько невесток уходит в землю, как талая вода по весне. Скажем, что понесла, да ребеночка боги прибрали раньше срока, и мать заодно.

Сэдэо непроизвольно сжал кулаки.

– Хотя бы, – он говорил с трудом, слова наполняли рот горечью, – перенеси день! – Сэдэо попытался достучаться до Хакусаны.

– Мы подчиняемся иным силам, сын мой. – Хакусана искривила губы, она быстро уставала от Сэдэо. – Рёкан живет своей жизнью.

– Дай им немного времени. – Сэдэо протянул к матери руки. – Что для нее год?

– Всему свой срок и своя роль, – медленно произнесла Хакусана. – К тому же он сам так торопится, наш Рюу, подгоняет жизнь. А ты не печалься, есть же младший сын. Он наплодит вам с Асу желанных внуков. Твоя жена успокоится.

– Рюу не успокоится, – вырвалось у Сэдэо.

– Так сумей с ним сладить! – Хакусана повысила голос. – Я же с тобой справилась.

Мать жестом дала понять, что не желает больше его присутствия.

Старуха не ведала границ. Если бы отец не отрешился от всего материального в мире, судьба Сэдэо могла сложиться иначе. Но отец исполнил наказ духа: построил рёкан – и быстро отошел от дел. Его интересовали долгие разговоры с гостями, стук костей сёги[36] и рисовый вкус саке. Хакусана прибрала власть в изломанные немощью клешни. Осмелевшего Рюу она вознамерилась наказать за непослушание.

«Асу будет печалиться, – Сэдэо позволил сомнениям промелькнуть и растаять, – зато теперь она спасена».

Комната Асу, располагавшаяся возле кухни, впитала запахи еды. Прохлада пробиралась в открытые ставни и вместо того, чтобы развеять ароматы съестного, пропитывалась ими и ускользала в лес и дальше по склонам гор. Возможно, находила среди деревьев спящего, оголодавшего путника и вносила в его сны тоску по вкусной пище.

Асу редко смотрела в небо. Ее никогда не покидали кастрюли, миски и быстрый нож. Даже когда она закрывала глаза, их призрачные образы вырисовывались на изнанке век. И сейчас Асу считала звезды, а они выстраивались так, что походили на привычную кухонную утварь. Недаром кролик на Луне толок рис в ступке[37] – небесным жителям тоже нужно что-то есть. Асу вздыхала. Она бы с радостью поменялась с кроликом местами, чтобы готовить богам и не заботиться о судьбах смертных. «Но и богам порой приходится трудно», – напомнила себе Асу.

В сумерках украшения на бамбуке казались волосами Ткачихи. «Они, наверное, уже встретились, – думала Асу. – Сколько же шагов разделяли Орихимэ и Хикобоси? Сотни, тысячи? Годами и веками исчислялась их дорога, и они терпеливо ждали назначенного дня. Может быть, небесный повелитель, отец Орихимэ, вовсе не навредил любви, наоборот, оставил ее чистой и возвышенной, уберег дочь от кастрюль и риса и всего того, что я вижу в ночном небе? Нет, вряд ли его занимало что-то, кроме долга. Он напомнил им, что ее долг – ткать, его – пасти стада, любовь для долга – трата времени. Куда же людям против богов? Смертные еще сильнее связаны долгами».

Из полумрака вынырнул огонек, перелетел к силуэтам цветущих кустарников. За первым огоньком выпрыгнул второй, третий. Гортензии окутали мерцающие точки. На Танабата звезды земли – светлячки – зажигали живые огни и освещали засыпающий рёкан, принося особое волшебство, недоступное другим сезонам года. Светлячки танцевали над цветами, их свечение подсказывало, что совсем рядом кто-то влюблен. «Отчего же ты, человек, не открываешься любви?» – спрашивают светлячки у любующегося ими.

«Разве не была я влюблена?» – отвечала им Асу. Светлячки были ей милее звезд. Они жили меньше, и знали меньше, и, выходит, ценили короткую жизнь куда сильнее небесных светил. «Разве не по любви пошла я за молодого Сэдэо, прячущегося за спиной матери? Кому, как не мне, знать, сколько боли приносит любовь, когда живешь в доме, подобном нашему?»

Светлячков не заботили ответы Асу. Они гасли и зажигались, расчерчивая воздух смутными линиями.

Сумерки окутали розовые и синие лепестки гортензий, окружили густо-фиолетовыми мазками, выхватили краски цветов из опускающейся темноты и понесли к небу. Небеса и земля стремились друг к другу.

«Нет, вы не о любви слетелись сиять», – продолжила Асу.

Летние грозы обрушивались на склоны гор резким ветром и гулом, неожиданные после жарких дней. Решение, принятое Рюу, прогремело запоздалой июльской грозой. Сэдэо отправился к Хакусане. Асу заметила, каким невидящим от гнева взглядом муж окинул сына. Почувствовала, как он натолкнулся на зеркальную стену, которую возвел Рюу, и узрел в отражении понурого старика, из которого жизненные соки вышли раньше, чем из властной матери. Старика безвольного и слабого, не способного осознать, как взошла любовь, нарушающая установленный уклад жизни, как сын стоял, не склоняя головы. Асу увидела, как плечи Сэдэо дрогнули и расслабились, словно упал с них невидимый груз, столько лет гнувший его к земле. Она замечала куда больше, чем думала свекровь, укорявшая ее в недостатке внимания, в небрежности к мелочам.