Алиса Артемова – Повороты судьбы (страница 1)
Алиса Артемова
Повороты судьбы
Отплывая от обыденности.
Привокзальная площадь напоминала вязкое болото, застывшее во времени. Люди, словно погруженные в густой сироп летаргии, текли по ней с неторопливостью тектонических плит. Моя спешка казалась здесь чем-то неприличным, почти вульгарным, нарушающим вселенскую гармонию.
– Простите великодушно, – мой голос, подслащенный до приторности, был обращен к матроне, что превратила центр пешеходного потока в свой личный наблюдательный пункт. Она застыла, словно бронзовый памятник самой себе, и созерцала горизонт с таким видом, будто ждала явления мессии, а не пригородного автобуса. Моя попытка прорваться к входу разбилась о её монументальную невозмутимость.
– Пардон, мадам… – прошипела я, огибая следующую фигуру в этом балете сомнамбул. Юная дева, сросшаяся со своим смартфоном, плыла по асфальту с грацией ленивца, познавшего дзен. В мерцающем экране, должно быть, разворачивалась драма поважнее моей скромной трагедии: неумолимо таяли последние минуты до отправления. Мне хотелось закричать, встряхнуть их, спросить, неужели они глухи к отчаянному тиканью моего внутреннего хронометра? Но я была лишь суетливым муравьем на съезде черепах-философов, и моя паника никого не волновала.
Последний рывок сквозь лабиринт досмотра и турникетов ощущался как борьба с невидимым течением, которое не хотело меня отпускать. Ступенька автобуса стала Рубиконом. Едва я рухнула в кресло и сдала вещи в багажное чрево, мир замер.
Я откинулась на спинку, прикрыв глаза. Дыхание, прежде сбитое и рваное, начало обретать ритм – глубокий вдох, медленный выдох. Вокруг воцарилась тишина, которую я так жаждала. Впереди были две недели благословенного одиночества, две недели, чтобы услышать себя.
Водитель, безликий жрец этого ритуала, занял свое место. Двери с шипением отсекли меня от прошлого, от суеты, от всего, что я оставляла позади. Ремень безопасности щелкнул, словно замок, запирающий меня в новой реальности. За окном на город опускались сумерки. Фонари зажигались один за другим, превращая знакомые здания в силуэты призрачных дворцов. Наш автобус, словно уставший зверь, медленно полз сквозь артерии засыпающего мегаполиса.
И чем дальше в сгущающуюся тьму мы уезжали, тем отчетливее по позвоночнику бежал холодок. Это был не страх и не волнение. Это было тихое, глубинное осознание неотвратимости. Словно не я выбрала этот отпуск, а некая сила вела меня по заранее прочерченному маршруту. Это было не просто бегство от рутины. Это был исход.
Я усмехнулась собственным пафосным мыслям, пытаясь отогнать их, но уже не могла. Что-то сдвинулось, какая-то невидимая нить натянулась. Я перестала бороться с этим чувством и позволила сну, похожему на тихое, темное течение, унести меня прочь.
Автобус и роковая авария.
Сознание вернулось не плавно, а было выбито, словно кляп изо рта, отбросив меня из тихого, темного течения сна в ревущий водоворот. Тьма. Не просто отсутствие света, а плотная, осязаемая субстанция, пропитанная едким, тошнотворным запахом гари и чего-то еще – сладковатого, химического. В ушах стоял глухой, утробный гул, словно мир говорил со мной из-под толщи воды и земли. В висках забился раскаленный молот, и с каждым ударом пульса боль впивалась в череп все глубже.
Разум был пустой выжженной равниной, на которой еще не проросли семена мыслей. Но тело, древнее и мудрое, уже все поняло. Оно кричало на своем безмолвном языке, и единственное слово, которое мог разобрать мой оглушенный мозг, было коротким и исчерпывающим: «Конец».
А затем хаос внешнего мира прорвал кокон моего личного ада. Стон, переходящий в крик, чей-то чужой, а может, и мой собственный. Рваные, властные окрики откуда-то сверху. Каждый вдох – удар наждачной бумагой по гортани, заставляющий тело содрогаться в приступе удушливого кашля. Я надышалась смертью. И тут же мысль-молния, ослепительная в своей простоте и ужасе: автобус горит. Бензин. Огонь. Я стану факелом.
Этот животный страх оказался сильнее боли. Он стал топливом. Я рванулась, и тело, превратившееся в мешок с битым стеклом и болью, взвыло. Движение выявило правду: я лежала на левом боку, на крошеве того, что было окном. Автобус лежал на боку, как мертвый кит, выброшенный на берег. А ремень безопасности, мой мнимый защитник, теперь был удавкой, стальной хваткой, прижимавшей меня к моей же могиле. Рука, которую я не чувствовала, была залита чем-то теплым и липким, усеяна сверкающими в невидимом свете осколками.
Паника затопила остатки разума. Я билась, как пойманная в силок птица, не соображая, не планируя, а лишь подчиняясь единственному инстинкту – выжить. Я тянулась вверх, не осознавая, что все еще пристегнута, что мое тело распластано по асфальту и стеклу. Мысли проносились обрывками, не складываясь в картину: боль… ремень… огонь… выбраться… Осколки под боком впивались глубже с каждым судорожным движением, но я их уже не замечала. Был только один враг – этот автобус, который вот-вот станет моим крематорием.
Внезапно слепящий луч вырвал меня из этого ада и пронзил веки. Он был не спасением, а приговором для глаз, уже воспаленных от дыма. Зажмурившись, я услышала сквозь гул в ушах слова, казавшиеся нечеловеческими: «Потерпи, сейчас помогу». И откуда-то сбоку: «Давай сюда, здесь еще одна, подцепляй».
В тот же миг по телу разлился холод – не спасительная прохлада, а ледяное оцепенение, начавшееся с груди, где только что давил ремень. Боль, верный спутник моего пробуждения, начала тускнеть, отступать. Сознание, устав бороться, отступило следом, позволяя темноте, с которой все началось, забрать меня обратно в свою безмолвную вечность.
Пробуждение в больнице, где все чуждо.
Солнечный луч, тонкий и настойчивый, прошил веки, заливая пробуждающееся сознание мягким, обволакивающим теплом. Блаженство. Я давно не чувствовала себя такой отдохнувшей, словно провела в объятиях Морфея целую вечность. Не открывая глаз, я сладко потянулась и, попытавшись перевернуться на привычный правый бок, едва не соскользнула на пол. Кровать оказалась предательски узкой. Эта резкая потеря равновесия окончательно выдернула меня из сонной неги.
Веки нехотя поползли вверх, открывая взору до обидного прозаичную картину: холодный серый кафель и стена умиротворяющего, почти больничного, небесно-голубого цвета. Осколки мыслей закружились в голове, отчаянно цепляясь друг за друга в попытке сложить из этого хаоса нечто осмысленное. Несколько быстрых морганий, и логическая цепь, достойная самого Пуаро, сомкнулась с оглушительным щелчком: отпуск! Гостиница!
С грацией картофелины, скатившейся с полки, я села, ощущая, как протестующе скрипит каждый сустав, и приступила к инспекции временного пристанища. Его сдержанная, почти монашеская строгость, граничащая с аскетизмом, скорее интриговала, чем восхищала. Справа – дверь в коридор. Напротив – стена того самого усыпляюще-голубого колера, у которой примостился стол с двумя стульями-сателлитами, будто готовыми к допросу. Слева – большое окно, зияющее девственной пустотой без намека на занавески. Позади меня, у противоположной стены, расположилась моя опочивальня – кровать, фланкируемая одинокой тумбочкой.
Что-то не сходилось. В рекламном буклете глянцевые фото «комфортабельного номера» обещали куда больше деталей. Но настоящую тревогу вызывал вакуум информации о святая святых – ванной комнате. Леденящая догадка кольнула мозг: неужели меня ждут те самые «удобства на этаже», воспетые в кошмарах бюджетных туристов? Моя душа, привыкшая к персональному фаянсовому трону, уже готовилась объявить бунт.
И тут вспышка. Не мысль – ослепительное, обжигающее ощущение ударило наотмашь. Тьма. Едкий запах гари. Пронзительная, разрывающая на части боль. И кровь. Море крови. Авария! Осознание ударило ледяной волной, подстегивая сердце колотиться в груди с такой силой, что, казалось, оно вот-вот пробьет ребра. Ноги мгновенно онемели, а во рту появился горький привкус первобытного ужаса.
В судорожной панике я поднесла руки к лицу. Чистые. Абсолютно целые. Ни царапины, ни шрама, ни следа запекшейся крови. Паника на миг отступила, уступая место звенящему в ушах недоумению. Я отчетливо помнила – видела! – свою левую руку, превращенную в кровавое месиво, усеянное стеклянной крошкой. Как? Каким чудом это могло исчезнуть бесследно? Эта мысль потянула за собой другую, еще более тревожную: сколько прошло времени? Недели? Месяцы? Неужели это была кома? Тогда… тогда это объясняет аскетизм обстановки. Я не в гостинице. Я в больнице. Браво, Даяна. Разгадала загадку собственного местонахождения, балансируя на грани истерики.
Словно уличая тело во лжи, я принялась с маниакальной дотошностью исследовать себя заново. Результат оставался неизменным: ни единой царапины. Ничего. Абсолютно ничего, что могло бы стать физическим подтверждением того кошмара, что так ярко стоял перед глазами. Неужели все это – искареженный металл, крики, ощущение рвущейся плоти – было лишь плодом моего воспаленного воображения? Если так, то какого лешего я делаю в этой стерильной палате? И почему в ней нет ни малейшего намека на медицинское оборудование? Ни капельниц, ни мониторов, ни даже столика с лекарствами.