Алинда Ивлева – Письмо первой попавшейся девушке (страница 3)

Съели всех котов и крыс в округе. Всё чаще и ближе визжали фугасы и выли сирены, будто голодные гиены. Лёка перетащил Розу в подвал соседнего дома. Стена, где находилась их комната, треснула. Щели законопатить было уже нечем. Тахта и диван были сожраны ненасытной буржуйкой. Огонь поглотил все книги из отцовской библиотеки. Только один Изумруд снова и снова прибегал к финишу первым. Каждый вечер перед сном «фальшивый рысак» побеждал фашистов, хищных и алчных, превозмогая боль и подлость. Купринский конь бежал, что есть сил, уносясь прочь от войны:

«Весь он точно из воздуха и совсем не чувствует веса своего тела. Белые пахучие цветы ромашки бегут под его ногами назад, назад. Он мчится прямо на солнце. Мокрая трава хлещет по бабкам, по коленкам и холодит и темнит их. Голубое небо, зеленая трава, золотое солнце, чудесный воздух, пьяный восторг молодости, силы и быстрого бега!». И каждый вечер, когда Лёка переворачивал последнюю уцелевшую пятнадцатую страницу, Роза спрашивала:

– А ромашки ещё вырастут?

– Вырастут, – Лёка так и не признался сестрёнке, что на шестнадцатой фашистские сволочи отравили коня.

Когда бомбёжки утихали, парнишка вылезал в разведку. Воровал на блошином рынке у зазевавшихся артисток, пришедших обменять остатки золотых украшений на муку и крупу, всё, что находил в карманах.

Однажды, почти без сил, он тащился в подвал. Там угасала Роза. Детский писк, будто мышиный, выдернул его из бесконечного оцепенения. На санках лежал круглый шерстяной свёрток. Рядом, в сугробе, раскинув руки как павшая лебедушка крылья, лежала девушка. Уже успела окоченеть. Чудом малыш выжил. Лёка прижал ребёнка к себе. И ускорил шаг, как мог. Втроём, согревая друг друга телами, они спали несколько ночей в промозглом обледеневшем подвале. Пока их не обнаружили дружинники.

Привезли детей в больницу. Отходили. Малыша Роза и Лёшка назвали Русланом, как в сказке Пушкина. Вырастет, будет великим витязем. В опеке назвались родными братьями и сестрой.

– На бусурмана похож ваш брат, – буркнула краснолицая тётка в тулупе из опеки, –а вы беленькие.

– Он в папу, – нашлась Роза. – А бабушка наша вообще Циля была. Хоть и не родная. Лёка толкнул её в бок локтем.

– Евреи что ли? – скривила тонкие губы тётка с презрением.

– А если и так? Что? – набычился и вышел вперёд Лёшка, закрыв спиной сестру, прижимающую слабыми дрожащими ручонками к себе малыша.

Судьба смилостивилась над детьми. Весной их с детским домом эвакуировали по Ладоге. Розе долгие годы после снился плавающий плюшевый медведь в кровавой воде, а Лёка так и не научился плавать –воды боялся. Потом в теплушках переправили до Краснодарского края, под бомбёжками. Фашисты наступали, обозы с умирающими детьми двинулись на Кавказ. Тогда высокогорное черкесское село распахнуло спасительные объятия для тридцати пяти детей. Не каждая семья решилась взять детей к себе, немцы наступали, наши войска спешно отходили. Аул ждала оккупация и голод. Мелеч Патова склонилась над троицей, лежавшей на телеге рядом с другими, такими же опухшими и молчаливыми. Женщина удивилась –никто не плакал, даже младенец. Малыша и девочку обнимал мальчонка.

– Было у меня в доме две папахи, в пустую могилу их положила. Не вернулись мои сыновья с проклятой войны. Теперь украсят нашу саклю платок и пара шапок, – адыгская семья дала свою фамилию и любовь ленинградским детям. Растили как родных. Алексей стал Асланом – Лев в переводе. Приёмный отец так и называл сына: «Лев мой». Родной даже не искал детей, решили –пропал без вести.

Розэ, с адыгского Роза, стала врачом и уехала в город. Аслан после войны поступил в лётное военное училище. Руслан остался с родителями в селе, занялся хозяйством.

Заехала как-то Розэ проведать родителей. Увидела на трюмо письмо. Мать, забыв про больные ноги, подскочила, выхватила и прижала к сердцу конверт. Заплакала.

– Бросите теперь меня, уедете?

– Мамочка, что ты? – Розэ обняла седую женщину за плечи. Мелеч протянула послание. Розэ быстро пробежала глазами адрес. Незнакомый.

– Прочтёшь? Хотя, догадываюсь уже… это не первое. Приезжала она. Расфуфыренная такая, важная.

– Да кто – она, мама?

– Читай, говорю.

Девушка развернула потрёпанный лист, исписанный размашистым почерком:

«Дети. Не судите строго. Была война. Связался с женщиной. Генеральской дочкой. Место хорошее дали, перспективное. Думал, заберу вас, так руки повязаны были. Грозились и лагерями, и трибуналом. Слабак ваш отец. Если вы читаете письмо –я уже умер, с камнем на сердце. Теперь у вас есть большой дом у моря и сестра. Это моё наследство».

Дочь поднесла руку матери к губам. Приложила медленно её узловатые натруженные пальцы к своей груди.

– Ангел мой, не зря тебя так родители назвали.

***

Рассказ написан по воспоминаниям моего отца и бабушки, переживших блокаду Ленинграда, их соседей, и на основе других документальных источников.

***

Дверь открыла молодящаяся женщина в махровом халате. Старик опешил, почувствовал, как сердце пропускает удары и пот ручьями побежал за ворот, рванул рубашку, отдышался и протянул свёрток:

– Наверное, ваше! –Митрич развернул газету.

– Ничего не покупаю, – увидев коробку, поморщилась, отдёрнула руку, будто от удара током и попыталась захлопнуть дверь.

– Я и не продаю, хотел отдать хозяйке, Дульсинее или Катерине. Нет таких?

– Мать здесь больше не живёт, квартира продаётся, не шастайте сюда. Этот хлам я только на помойку отнесла. А его обратно тащат!

– А где ваша мать? – Митрич сам не знал, откуда силы взялись, подставил ногу под закрывающуюся железную дверь.

– В дурдоме, где ж ещё. Там ей самое место! –Митрич смотрел на металлическое полотно, в ушах ещё шумела кровь от негодования.

– В каком? – попытался докричаться через бездушную железяку, обшитую деревом, но удивился своему скрипучему козлиному голосу.

Выйдя на Лиговку, вздрогнул от трамвайного звонка, оглушили рёвом несущиеся машины. По плечу кто-то осторожно похлопал, старик обернулся.

– Вы бабу Катю искали?

Дед кивнул и расправил плечи, посмотрел наверх.

– В Левашово она, в пансионате для этих…ну, с отклоне… – молодой человек запнулся на полуслове, резко развернулся и скрылся в парадной.

***

Медсестра вела под руку маленькую седую старушку в вязаном чепце, похожую на воробья, так же смешно вертела головой по сторонам, будто с удивлением. Приблизившись к гостю, улыбнулась задорно по-девичьи и вперилась в его глаза. Митрич присел на скамейку под развесистой берёзой и протянул сухую руку, помогая пристроиться рядом. Она не отводила взгляда:

– Дон Кихот? – Катерина провела морщинистой жёлтой рукой по нависшим серебристым бровям, испитому жизнью лицу с бороздами-окопами на щеках. Глаза померкли, слезинка упала на траву. –А Наташка не дождалась. Лет пять ходила на вокзал, встречала тебя, Блокаду пережила-перетерпела, в один день пришла домой, положила под подушку вернувшиеся письма и во сне ушла. Сердце.

– Да не Дон Кихот я вовсе, путаете с кем-то, я – Родион, вот письма привёз, – Митрич протянул не глядя пакет с коробкой из-под конфет.

– Дошли все-таки её письма до тебя? Где же ты был, с мельницами сражался? Или уже какую другую литературу читал? Когда на фронт мальчишкой ушёл, писал моей Таше, что читал только Сервантеса. Я помню твою карточку – совсем не изменился.

– Вспомнил… – Митрич закрыл лицо дрожащими руками. – Я тоже приходил на вокзал. В восемь вечера после войны, все ждал, когда она разлюбит.

– Как же так? И не подошёл? – тёплая рука легла на плечо.

– Она ждала жениха видного, в орденах и медалях, а у меня три года плена, два лагерей, осколок в голове, нога деревянная.

– А ведь сестра искала, столько кабинетов обошла, писем написала, пропал без вести, говорят, да и она – не жена. Так, первая попавшаяся девушка.

– Прости меня, Катерина! К тебе буду ходить, обещаю! Не прогонишь? –

Сказал. И подумал, что заслужил этот шанс Дон Кихот. И он, Митрич, без памяти и смысла проживающий свою жизнь, копаясь в чужих вещах, может все исправить. Письмо дойдет до «адресата».

– И тогда бы не прогнали, Дон Кихот, у нас у каждого своя ветряная мельница.

***

Рассказ написан на основе архивных воспоминаний девушки, работавшей почтальоном в блокадном Ленинграде, о письмах с фронта с пометкой на конверте «Первой попавшейся девушке». «Были письма, никому конкретно не адресованные. На конвертиках значилось просто: "Ленинград. Первой попавшейся девушке". Однажды и мне коллеги вручили такой конверт. Многие солдатики ушли в армию совсем юными, у них не было ни жён, ни невест. И они предлагали дружить по переписке. В первых письмах просто значилось, что вот я, такой-то, желаю познакомиться. Письма разбирали девушки-почтальоны. Они же, как правило, и заводили переписку. Некоторые отдавали конверт с пометкой "первой попавшейся девушке" сестрам и подругам. На возраст, грамматику, богатство языка не смотрели. Оставлять такое письмо без ответа было нельзя. И точка. Я ответила некоему Володе с Ленинградского фронта. Написала буквально несколько строк: мол, согласна переписываться. Через пару месяцев от Владимира получила уже именное послание. В конверте лежала фотокарточка. Совсем юный парень, а на груди уже медаль. "Не вспоминай, когда посмотришь, а как вспомнишь, посмотри", – написал он».