Алина Савельева – Дневник желаний (страница 29)
Лучшая книга автора: https://litmarket.ru/books/ocharovatelnyy-negodyayhttps://litmarket.ru/books/devushka-v-yantare-1
Любимая книга автора: https://litmarket.ru/books/sovremennaya-dramahttps://litmarket.ru/books/egipetskiy-treugolnik
Часть 29. Автор: Константин Фрес
Часть 29. Автор: Константин Фрес
Конец глобальной непрухи
Максим брел и сам не знал, куда вынесут его усталые ноги.
Охотница за деньгами, кто бы мог подумать! Триста тысяч… если пораскинуть мозгами, то сумма-то ничтожная. Что вообще можно купить на триста тысяч? Тряпок, косметики? Выкрасить волосы и ногти? Это во столько Ольга оценила их отношения?
“Да и отношений-то никаких не было, — подумал Максим, засунув озябшие руки в карманы, чтоб немного согреться. Какого-то черта погода испортилась, как назло, подул северный ветер, небо затянулось тучами и пошел мерзопакостный дождь, колючий, мелкий, как истолченные, остро отточенные лезвия. — Так, игра на публику. Точнее, представление для одного доверчивого идиота!”
От злости и обиды Максим даже зубами скрипнул. Красочными картинками в голове прокручивались события последних дней. От одних хотелось смеяться, от других волосы вставали дыбом, но все равно отчего-то становилось теплее на сердце.
“Потому что там была она, — уныло подумал Максим. — Ольга, нелепое, неуклюжее и трогательное создание. Артистка, блин! Неужели и неуклюжесть ее — это продуманная актерская игра? И все эти падения, вся ее беззащитность — это что, притворство? Чтоб ее хотелось поддержать, подхватить, защитить? Какая расчетливая, продуманная мерзавка! Нет, каково!”
Впервые в жизни с Максимом было такое. Он чувствовал себя обманутым. Впрочем, нет. Обманывать-то его пытались часто, но этот обман был… честным. Макс видел, что обманщиком двигал голый расчет, а Оленька… Он почувствовал, что обманут в лучших своих ожиданиях.
“Я ведь ей доверял. Я ведь… я же любил ее. Люблю”, — поправился Максим, с трепетом признавшись в своих сокровенных чувствах самому себе. Сказал — и в груди екнуло, жар разлился по венам.
Отказываться от этого чувства не хотелось совершенно. Хотелось тревожить память еще и еще, чтобы в груди снова и снова становилось хорошо и тепло.
В кармане завозился телефон, Максим машинально ответил, и до его сознания не сразу дошло, что звонит отец.
— Нам нужно поговорить, — нудно бубнила трубка, — об этой Ольге. О девушке.
— Ты уже все сказал, — горько ответил Максим.
— Я хотел сказать, что погорячился, — бубнил отец. — Все было не совсем так, как я сказал. Я не весь разговор тебе…
— Хватит, — выдохнул Максим, словно выплюнул нестерпимую горечь. — Я все понял, отец, я сделал соответствующие выводы.
— Максим, сумма… твоя девушка озвучила другую сумму, — голос отца звучал как-то странно, будто отец был в чем-то виноват.
— Мне все равно! — прорычал Максим, уже злясь. — Ты что, не понимаешь?! Ты действительно них… нихрена не понимаешь?! Ты вообще живой или железный, как болванка? Чувствовать ты способен? Что ж ты душу из меня тянешь, а? Ты не понимаешь, что причиняешь мне боль?! Нравится тебе по кусочку от меня отрывать? Эта девушка мне нравилась, так твою-то мать! Действительно нравилась! Ну, предупредил, что она охотница за деньгами — и спасибо! Так чего ты мне капаешь на нервы? Другая сумма!
Внезапно Максиму захотелось решить проблему, как в далекой юности. Напиться, всю ночь шататься по спящему темному городу, наораться, подраться, может быть, выгореть и встретить утро помятым, опустошенным, с гудящей головой, но свободным.
Свободным от вчера, от неприятностей, от стыда. От разочарования — горячего, настоящего, как тогда, в годы студенчества, когда настоящее, живое и чувствительное все.
На пути его, словно по волшебству джинна, вырос магазин, и Максим, сцепив зубы, уверенно толкнул плечом дверь.
Вполуха слушая бормотание трубки, он яростно ткнул пальцем в сторону первой попавшейся бутылки водки, вывалил на тарелку горсть мятых купюр, и тут же, спешно и нетерпеливо, сорвал с нее пластиковую крышку и торопливо сделал глоток.
Водка обжигающей горечью прокатилась по горлу, мягко стукнула в затылок и в виски, расслабила напряженные плечи, и только тогда до Максима дошел смысл слов, что отец упрямо повторял раз за разом.
— Триста рублей, — почти кричал он. — Она посмеялась, денег не взяла, понимаешь? Я думал, она продажная, как все они. Ну, как большинство. Хотел оградить тебя… да кому я вру, черт тебя подери! В общем, не верил я ей. Да и сам хотел… ты же знаешь, мне девочку купить дело привычное. А она в задницу меня послала, представляешь? Не стала ни подкатывать, ни торговаться! А прям в задницу!
— Тебе там самое место, — прошептал Максим, не замечая, что смеется от облегчения и счастья.
— Да, — поддакнул отец, явно обрадованный, что из голоса Максима пропала колючая, ядовитая горечь. — Ты меня прости, сын. Бес попутал. Ну, уж больно хороша девка. Не устоял.
— Старый ты похотливый индюк, — изумленно пробормотал Максим, еще раз хлебнув из горла. С голодухи алкоголь ударил в голову сильно, так, что перед глазами все завертелось, и Максиму пришлось грузно опереться о прилавок. — Ладно.. я пойду, извинюсь за тебя! Черт ты старый, какого ж лешего ты лезешь в мои дела, в мои отношения? Да, сейчас пойду к ней, и все улажу!..
— Это, — пробубнил виновато отец.
— Что?! Что ты еще натворил?!
— Да кое-что наговорил, — сконфуженно признался Громов-старший. — Ну, отвадить ее хотел. Железно. Чтоб отстала. Сказал, что тебе девки тюнингованные нравятся, видные, а она не из их числа. Мол, играешься ты. Развлекаешься. И таких у тебя три пачки. Ну, ты же понимаешь… Так что не пустит она тебя на порог. Я качественно все делаю. Давай вот что..
Максим не стал слушать предложения отца. Измученный эмоциональными качелями, он закрыл глаза в изнеможении и сделал третий глоток, который накрыл его разум, как девятый вал. Их страстная и нежная ночь встала перед его внутренним взором, и он понял, насколько гадко и мерзко выглядели их с Олечкой ласки в ее воображении после такого вот заявления Громова-старшего. Три пачки… одна из многих…
“Да она единственная! Единственная!”
— Что ж за засада такая, — простонал Максим. — Непруха просто…
***
Дома было темно, душно, серые сумерки притаились по углам. Кот, щуря глазки и уютно подвернув лапки, лежал на груди Олечки и мурлыкал, улыбаясь своим кошачьим мыслям. Время текло долго-долго, а ей казалось — она ждет чего-то.
Что-то должно произойти.
“Что-то совсем плохое”, — думала Олечка, отворачиваясь от всего мира к спинке дивана и обнимая кота крепче. Кот щурил глазки все крепче и фырчал, уютно уткнувшись рыльцем куда-то в ухо Олечки, и ей становилось легче от его теплых объятий.
— Непруха! — рев брачующегося марала раскатился по двору. Кажется, от него даже стекла дрогнули в окнах. Олечка так и подскочила, столкнув кота на подушку. Тот, вопреки обыкновению, не разозлился, а лишь приоткрыл хитрые глаза и замурлыкал еще громче. — Непруха, з… зараза! Всю душу! Из меня! Вытряхнула!
Не веря собственным ушам, не смея верить себе, Олечка подскочила и бросилась к окну.
Внизу, во дворе под деревом, опираясь ладонью о ствол, стоял Максим, чуть покачиваясь. Лицо у него было красное, волосы взъерошены, подмышкой — растрепанный букет цветов. В руке — красный, старый, порядком ободранный рупор системы матюгальник. Но более всего Ольгу поразило то, что рядом с подъездом, сверкая проблесковыми маячками, стояла пожарная машина с неспешно выдвигающейся в ее сторону лестницей.
— Непруха! — проорал Максим. — Выходи! Поговорим, как мужчина с… с этим… как его… с женщином. Во!
“Ну, началось! — подумала Олечка, чувствуя, как ее сердце сжимается и замирает при виде Макса. — Пожарную машину угнал?! Нафига?! И где?! С пожара увел?”
Она с грохотом открыла окно. Кажется, столкнула цветочный горшок; по полу рассыпалась земля, хрустнули сочные листья, ломаясь, и кот снова хитро приоткрыл глаз, разглядывая маленькую катастрофу и прикидывая, что лучше сделать в первую очередь: нагадить в рассыпавшуюся землю или пожрать растение.
— Максим Дмитриевич, — гневно выкрикнула Ольга, — вы что, пьяны?!
— Да! — нахально, задиристо и громко ответил Макс. — И что?!
— Идите домой! — на глаза Олечки навернулись слезы. — Не о чем нам говорить!
— Есть! — горланил Максим, привлекая внимание всех окрестных бабок на лавочках. — Иди сюда и скажи мне!..
— Что сказать?! — взорвалась Олечка и решительно подхватила с пола разбитый горшок. — Сказать, как я пробью вам голову этим горшком, если вы не прекратите меня позорить на весь двор?! Домой!
— Если ты не выйдешь, — проорал Максим, — я останусь тут! Пущу корни и буду орать и позорить! Чтоб все слышали! Все! Пока ты не скажешь мне!..
— Да что сказать-то?!
— Скажи мне, Непруха, — пароходным гудком завывал Максим, вдруг неловко припав на одно колено под этим самым кленом, пачкая безупречные отглаженные брюки о землю и протягивая вперед растрепанный букет астр, — ты выйдешь за меня?!
— Что, — прошептала Ольга, безотчетным движением разжимая руки. Горшок падучей звездой сверкнул в лучах вдруг выглянувшего солнца, бомбой взорвался у ног Максима. Но Макс не дрогнул, не отвернулся. Он все так же отважно стоял на одном колене, протягивая недрогнувшей рукой астры Ольге. И лицо его не было пьяным.