Алина Любович – Крылья (страница 6)

– Да, – ответил Даня. Я не только слышу, но и чувствую.

– В смысле чувствуешь?

– Ангелина, ты не поверишь, – Даня улыбнулся и достал из кармана наручные часы. – Это часы моего отца. Они никогда не ходили, но я ношу их всегда с собой. Удивительно, но они пошли!

– Интересно, что это может значить?

– Я думаю, это значит только одно, что мы на правильном пути! Даня подошел к сундуку и резко открыл его. – Здесь должно быть что-то очень важное! И я это чувствую. – Он перебирал посуду, какие-то статуэтки, ложки, вилки.

– Остановись! Посмотри! – Ангелина указала Даниилу на

крышку сундука, в ней был тайник, похожий на карман. Даниил просунул в него руку и достал чёрную тетрадь.

– Открывай же! – Ангелине не терпелось узнать, что там.

Даниил как будто остолбенел.

– Я не могу.

– Ладно, давай я!

Ангелина выхватила тетрадь у Даниила, а когда открыла её, то из неё выпала записка:

– Дорогой сынок, мой любимый Даня. Ой, это похоже тебе.

Ребята на какое-то время замолчали. Ясно было одно, как бы это не звучало странно, это не было похоже на нормальную реальность, как будто они попали в какой-то параллельный мир. Теперь, их энтузиазм поутих, и они старались даже не шелохнуться.

– Читай, – прошептал Даня.

Ангелина вздохнула:

– Дорогой сынок, мой любимый Даня.

Если ты нашёл эту тетрадь, то значит прав был Отец Леонид и все силы неба и земли помогли мне.

Я виноват перед тобой.

Нет, мне нет прощенья, я был так горд.

И молод.

И самонадеян.

Даня!

Я так боялся твоего деда, что просто захотел сбежать.

Он не давал свободы мне, был строг.

Мне удалось-таки свалить от него в Москву и всё было неплохо.

Но однажды, я оплошался по полной!

Был праздник, и я напился в хлам.

Нас повязали и отвезли в отдел.

Никто не разбирался, хиппи, неформалы, люберы…

А потом всех вывезли в лес, для профилактики.

Там я познакомился с любером, который любил твою маму.

Но я не знал про это, он подло утаил.

Он наговорил про твою маму всяких гадостей.

Мол я у неё не один.

А я дурак, поверил!

Я так разозлился, что решил больше не возвращаться ни в Москву, ни в Нижний.

И поехал тайно во Владимир.

Ну, как поехал тайно, пил, бомжевал, страдал.

А потом я встретил отца Леонида, он за меня и взялся.

А через год примерно я набрался смелости и поехал к Насте.

И, я увидел её с тобой и, ты не поверишь, с тем любером, что клеветал на неё!

Представляешь?!

Вот гад!

Даня, я такой дурак!

Меня обвели вокруг пальца, как ребёнка!

Из-за своей гордыни я потерял всё.

Даня, мой отец – твой дедушка, очень опасный человек.

Он верит в тёмных и считает, что мы тёмные и должны совершать злые поступки.

Но это неправда сынок.

Каждый человек делает выбор самостоятельно, запомни!

Ладно, я очень виноват перед тобой.

Но пожалуйста, не слушай дедушку, твоя мама была самая лучшая на свете.

Я бы конечно всё отдал за встречу с тобой и за твоё прощение.

Но понимаю, что наша встреча принесет только боль.

Прости меня.

Оставляю тебе её дневник.

– Как такое возможно? – Даня посмотрел на Ангелину.

– Я не знаю. – Ангелина растеряно смотрела на него.

– Хочешь почитать дневник?

«23 мая 1990. С детства мне повторяли одно и то же: не дружи с кем ни попадя, ищи хорошую партию. Одни сплошные скучные наставления. С одной стороны, этот подход к воспитанию формировал во мне Чичикова в юбке, а с другой – он взращивал во мне какую-то невероятной величины застенчивость перед именно хорошими и добрыми и кидал в объятья как раз плохих, что уж совершенно не соответствовало гоголевскому герою. В привычной, плохой среде я была активной и веселой, но как только круг вопросов расширялся до общения с хорошими людьми, я заливалась краской и теряла дар речи. Кузя именно хороший, хотя всегда жил в дурной среде и был кузнецом-хиппи. Примкнуть к хиппи – по меркам моей бабушки – было верхом легкомыслия, недопустимо даже появляться в районе, где торгуют заклепками и пластинками из-под полы. А я сижу рядом с ним в этом ужасном с точки зрения бабушки магазинчике и чувствую себя счастливой. Он много знает, музыкален, он может часами обсуждать всех и каждого пришедшего к нему, и все же дает каждому мудрые советы. Лишь бы никто из люберов не узнал, а то узнает и мой парень. Он очень ревнивый.

30 мая 1990. В те визиты к Кузе, когда мы только начинали общаться, чтобы как-то сгладить неловкость – я ж не хиппи, везла с собой для его друзей овощи с огорода, яблоки из соседского сада. Библейские 5 хлебов на 5 тысяч. Хиппи обожали яблоки, которые так вкусно пахли, так приятно хрустели, что ребята могли съесть их ведро. Но, чтобы привести эти самые яблоки, нужно было прийти и попросить у соседки. Но просить так просто было стыдно, и я их выменивала, например, на пластинку битлов, кожаный ремешок или кошелек, сделанный Кузей и подаренный мне.

Находились желающие отведать овощи в сыром виде, Кузя же аккуратно сворачивал в свой моднячий портфельчик и закрывал замочек. Нес домой и угощал своих. Яблоки я любила возить больше всего, потому что их транспортировка была ритуалом. Для Кузи самые спелые я клала на дно: он всегда брал все самый последний. Приехав в кузину кузницу (так все называли его заклепочный магазинчик), сама аккуратно раскапывала содержимое, выкладывая одно за другим. Делала это так аккуратно, словно от целостности овощей зависела судьба мира. Дары мои были не столько библейские, сколько искупительные. Теперь я была своей? Не знаю.

1 июня 1990. Для кого-то это День защиты детей, а для меня это день, когда рухнули все планы моего любимого. Он учился – теперь неважно где. Его выкинули. Волчий билет. На хиппятник он пришел с плакатом о мире, как и они все. Два санитара. Милиционер. Они его скрутили. Диагноз – шизофрения. Действительно, вот дурень: как можно в советской стране думать о мире, одеваться в заклепки, слушать рок??? Как он не боялся? Его отец вызволил, конечно, но о карьере, институте, можно забыть навсегда. Любер злорадствует – носишь ребенка нищеброда с приветом. Пришел с цветами. Получил их обратно. В лицо. Но не буду плакать. "Что вы плачете и сокрушаете сердце мое?». Я не плачу, Боженька мой.

Мы никогда не говорили о его родителях. Это была закрытая тема. Моих же и вовсе как бы не было. Перед тем как пойти в школу, я в лоб спросила у бабушки, где мои мама и папа. Вопрос не требовал от меня каких-то особых усилий и волнений, нужно было просто начать с чего-то разговор с одноклассниками, мне казалось, лучше всего начать с рассказа о родителях. «Я видел у других отчизну, дом, семью, родных», все как у Лермонтова, хотя я тогда еще его не читала… Если бы ни одно, но: родителей я никогда не видела. Если мцыри их на воле вспомнил, то я не смогла бы даже вообразить. Как выглядели мама и папа? Мне представлялось, что оба красивые, радостные, и что они непременно вернуться ко мне, когда узнают о моих пятерках, о том, какая я стала умная и красивая. Бабушка сказала мне: твоя мать тебя бросила, поехала за отцом в закрытый город под Горьким, тебя туда нельзя, она предпочла мужа тебе. Но я не отставала, а как ее зовут, а кто мой папа? «Мама Вика, Папа Коля, производитель оружия, свят, свят, никому не говори, а то нас с тобой заберут, собирайся в школу, хватит лясы попусту точить». При этом она тут же на себя рассердилась. Больше я бабушку об этом не спрашивала. А позже узнала, что на том заводе в Сарове ядерные боеголовки, радиация. И что мне действительно нельзя было не только обняться с родителями – «радиоактивными объектами», но даже находиться с ними в одной комнате.