Алина Городниченко – "Я могу терпеть, а они нет" (страница 1)

Алина Городниченко

"Я могу терпеть, а они нет"

В одной бедной сельской местности, среди пыльных дорог и покосившихся изб, рос мальчик по имени Николай. Он был сыном сельского диакона — человека, которого прихожане уважали в храме, но боялись дома. Маленький Коля рано узнал, что такое пустая миска и дырявая рубаха. И виной тому была не зима и не неурожай, а странная, горькая страсть отца к водке.

Диакон, отец Николая, должен был быть кормильцем и наставником, дающим жизнь и защиту. Но реальность была иной. Как только в дом попадали деньги — подношения за требы или скудное жалование, — отец исчезал до вечера. Он возвращался шатающимся, с мутным взором и пустыми карманами. Жена встречала его молчаливыми слезами, а дети жались по углам. Страсть к спиртному оказалась сильнее всех церковных наставлений, которые он сам читал с амвона.

Однажды вечером мать вышла на крыльцо, где маленький Николай чинил разбитый кувшин. Она села рядом, долго молчала, а потом прошептала:

— Твой отец... он ведь не злой. Он больной. Не суди его.

Николай поднял на неё глаза. В них была не детская обида, а странная взрослая печаль:

— Я и не сужу, мама. Мне просто жалко вас всех.

Этот короткий диалог стал точкой взросления: с этого вечера мальчик понял, что возлагать надежды на отца бесполезно, и начал сам искать пропитание.

Однажды в храме, после литургии, отец Николая в нетрезвом виде упал с амвона на глазах у всех прихожан. Люди расходились, пряча глаза. Кто-то хихикнул, кто-то осуждающе покачал головой. Десятилетний Коля, прислуживавший в алтаре, своими руками поднял отца, вывел на воздух и усадил под берёзой. «Папа, — сказал он тихо, — я вырасту и стану священником. У нас будет по-другому».

Дом их был беднее всех в селе. Вместо мясного супа — пустые щи с лебедой, вместо сапог — лапти на босу ногу. Летом ещё кое-как держались — огород кормил. Но зимой, когда отец пропивал даже последнюю меру муки, матери приходилось ходить по соседям, выпрашивая горбушку для младших детей. Николай помнил, как мать однажды встала на колени перед зажиточным мужиком, и тот нехотя бросил ей кусок сала. Мальчик стоял за углом. «Господи, — шептал он, — сделай так, чтобы я смог всех их накормить. Сам».

В двенадцать лет Николай уже самостоятельно зарабатывал на хлеб: пас скот, помогал в поле, плел корзины на продажу. Он не винил отца — он просто перестал ждать от него помощи. И странное дело: чем больше мальчик брал ответственности на себя, тем спокойнее и светлее становилось у него на душе. В одной из редких трезвых минут отец посмотрел на сына и сказал: «ты, Колька, не в меня. Ты в Бога». И заплакал. Николай обнял его, чувствуя, как внутри зарождается то, что позже назовут святостью — не от величия, а от простого умения жалеть.

Как-то вечером за ужином — жидкой похлёбкой без масла — Николай признался матери: «Сегодня я чуть не осудил папу вместе с другими. Это же грех? Ведь мы должны его жалеть, а не судить». Мать отложила ложку и долго смотрела на него. «Сынок, — сказала она тихо, — ты в моём животе молился, до того как родиться. Я чувствовала. А теперь ты учишься отличать свои мысли от чужих. Это важнее, чем поститься». С того дня Николай завёл себе правило: каждый раз, когда в голове появлялось колкое, злое или завистливое слово, он останавливался и говорил про себя: «Не моё. Не бери». К двенадцати годам это вошло в привычку. Святость — это не отсутствие дурных мыслей, а умение их распознать и отпустить, как сорняк, пока он не дал корни. Так его благочестие стало не наносным, а глубинным — тем, что позже назовут чистотой сердца.

Николай окончил духовную семинарию, женился и стал дьяконом. Престарелых родителей отец Николай взял жить к себе, хотя отец и продолжал неудержимо пьянствовать. Когда немощные, седые родители переступили порог дома отца Николая, он знал, на что идёт. Старый отец — тот самый, что когда-то в детстве Коли возвращался пьяным с мутным взором, — теперь трясущейся рукой снова тянулся к стакану. «Батюшка, выгони нас, — шептала мать, — Он же весь твой дом осквернит». Но священник ответил: «Мама, кто не простил отцу при жизни, тот не помянет его в Царствии. А я помяну — вот здесь, за одним столом». Николай сознательно входит в конфликт не с отцом, а с собственной брезгливостью и мнением прихожан. Считая , что святость — не в чистоте риз, а в умении не отвернуться от вони перегара, потому что за этой вонью — живая душа.

Каждую ночь отец Николай слышал, как старик ворочается, а под утро идёт к заветному шкафу. Однажды священник застал родителя за очередной краденой бутылкой. Отец, застигнутый врасплох, выпрямился, ожидая крика, удара, изгнания. Но Николай молча налил ему воды, поставил рядом и сказал: «Пей, батя. Только знай: я здесь. Я не уйду». Старик, привыкший к презрению, впервые в жизни слышит не осуждение, а присутствие. Николай понимает: он не исправит отца трезвлением, он может только одно — не дать ему умереть в одиночестве. Подвиг не в том, чтобы сделать человека святым, а в том, чтобы остаться рядом, когда святого из него не выходит.

Нколай узнал о смерти отца не от похоронного звона — его не было. Его разбудил сторож: «Отец-то твой... в овраге. И бутыль рядом». Николай бежал по росистой траве босиком, не чуя ног, а когда увидел тело — священника, замерзшего с лицом, синим как финифть, и с той самой улыбкой, от которой крестятся старухи, — он сначала закричал, а потом потерял голос. Кто-то из мужиков сказал: «Не по-христиански ушел. И хоронить, поди, не отпоют». И дьякону показалось, что земля под ним разверзлась не в ад для отца, а в его собственную грудь. Три дня он не выходил из сторожки. Смотрел на икону Николая Угодника и шептал одно и то же: «Ты сам меня научил кадить, отец. Твоими руками я причащался. Как же ты — и в зелье? Как же ты — служитель алтаря — умер как последний кабацкий завсегдатай?». Благочинный уже прислал записку: «Не отпевать. Не поминать. Как скотину закопать». Он вышел ночью в поле, где нашли тело. Встал на колени прямо в грязь, под дождь, и начал читать «Отче наш» не голосом, а хрипом — по счету, как бьют в колокол на погосте. Раз за разом, до боли в горле, добавляя после каждого раза: «Господи, прости раба Твоего Василия. Прости, даже если он сам себя не простил». На ладонях выступила кровь от острых камней, но дьякон не замечал, потому что вдруг почувствовал: каждый его поклон — это не просто слова, это он вытаскивает отца из того оврага за волосы, как вытаскивают тонущего. И под утро, когда небо посерело, ему показалось — или не показалось, — что чья-то ледяная рука, отцовская, легла ему на макушку и убралась прочь, оставив только запал свечи. Каждую ночь дьякон уходил на край кладбища. Садился на сырую землю, у той самой могилы без креста, и сидел. Ни молитв вслух, ни земных поклонов. Просто сидел, положив руку на холмик, и молчал. Крестьяне шептались: «С ума сошел, волков накличет». Но волки не приходили. А через месяц заметили странное: на месте той могилы выросла береза — одна, среди голого поля. И весной, когда снег сошел, кто-то из баб увидел, что дьякон уже не сидит, а стоит, прислонившись к стволу, и улыбается. Он сказал ей одну фразу: «Знаешь, а он меня все-таки слышит. Молчание — это тоже молитва, если за ним — любовь». И пошел прочь. Больше его никто не видел на кладбище, но в той березе до сих пор иногда, говорят, слышен шепот — как будто кто-то разговаривает с ветром, называя его «сынок».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.