Алина Брюс – Тени Альвиона (страница 32)
Тиша несколько секунд недоверчиво смотрела на яблоко, потом осторожно взяла его и робко улыбнулась. К горлу подступил комок.
Почему эти бедные дети должны страдать? Какой изверг решил отправлять их в Квартал Теней?
На мои глаза навернулись слезы, и я как можно мягче проговорила:
– Еще увидимся.
Когда я вернулась в изумрудную гостиную, мне пришло в голову, что, пока Глерр занят, я могу еще раз взглянуть на карту. Но дверь в Длинную галерею, как я про себя ее назвала, оказалась заперта. В нерешительности я простояла перед ней несколько минут, пока не услышала по ту сторону шаги. Я едва успела отойти, как в замке щелкнул ключ, дверь распахнулась, и в проеме возник Глерр. При виде меня он холодно улыбнулся.
– Именно поэтому я и настаиваю на том, чтобы закрывать двери, дорогая.
Мимо него прошла рассерженная Кьяра и, метнув в меня суровый взгляд, бросила:
– Я в библиотеку.
Уже вслед ей я воскликнула:
– Я тебя догоню! – И обернулась к Глерру, который закрывал дверь: – Подожди, пожалуйста! Я хотела с тобой поговорить.
Он помедлил, разглядывая меня своими невероятными синими глазами, и наконец отошел к окну, где прислонился к стене и в ожидании сложил на груди руки. Прикрыв за собой дверь, я сделала к нему несколько шагов.
– Я хотела тебя попросить… Позволишь ли ты нам с Кинном снова изучать карту?
Глерр смерил меня оценивающим взглядом и сухо произнес:
– Боюсь, что это совершенно не в моих интересах.
– Почему?
– Видишь ли, для художника руки – один из самых ценных инструментов. А Ферн дал мне недвусмысленно понять, что, если увидит меня рядом с тобой, пользоваться ими я больше не смогу.
От тона, которым он это сказал, у меня по спине побежали мурашки.
– Ферн не мог… Он не имел в виду… Просто он был зол, а на самом деле этого не сделает…
Глерр приподнял брови.
– И ты так утверждаешь, потому что?.. Сколько дней ты его знаешь? – Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Вот я знаю его три года, и, поверь, мне этого достаточно, чтобы не сомневаться в его словах.
На меня накатил приступ тошноты, и я часто задышала, чтобы справиться с ним. А потом сказала:
– Ферну не обязательно знать о нашей… договоренности.
Юноша пожал плечами.
– Даже если так, не вижу для себя никакого смысла.
– Ты можешь и дальше писать мой портрет.
Глерр отвернулся и принялся изучать картину напротив, словно мое предложение его совсем не заинтересовало. Плечи у меня опустились, и я растерянно замерла, не зная, что еще сказать. Вдруг юноша искоса посмотрел на меня.
– Что в этой карте такого особенного?
Застигнутая врасплох, я начала лихорадочно соображать.
– Ты знаешь, что Ронс Террен долгое время жил в Зенноне? Там осталась подобная карта, только побольше… А твоя очень на нее похожа и… напоминает нам с Кинном о доме. – Я уронила голос до шепота и опустила голову – в конце концов, я сказала почти правду.
– Хм…
Босые ноги Глерра мягко прошагали по паркету и остановились передо мной. Подняв глаза, я столкнулась с его изучающим взглядом.
– Что ж… Я ведь уже говорил, что искусство призвано обнажать красоту. Вопрос в том, насколько ты готова обнажить свою красоту ради искусства.
Его взгляд соскользнул с моего лица вниз, на грудь, а я окаменела, чувствуя, как кровь отхлынула от щек, а сердце закололо. Наконец, придя в себя, я шагнула назад.
– Нет!
Глерр снисходительно хмыкнул.
– Дорогая, вероятно, ты неправильно меня поняла. В отличие от большинства вульгарных типов, я по-настоящему ценю женскую красоту и вижу своей целью ее превозносить. А все эти условности, – он сделал изящный жест рукой, имея в виду, очевидно, мое платье, – лишь мешают.
Его доводы меня совершенно не убедили, и я еще раз четко сказала:
– Нет!
Он раздраженно вздохнул.
– Видно, зеннонцы и правда закостенели в своих предрассудках. Что ж, воля твоя… Но в таком случае, – синие глаза холодно блеснули, – разговор окончен.
Он открыл дверь и, дождавшись, пока я выйду, сказал мне вслед:
– Придется вам поискать что-нибудь другое, что напоминало бы о доме.
Пока я стремительно шла через комнаты, мне хотелось выть от разочарования и возмущения. Мне ничего не удалось добиться от Глерра, а то, что он предлагает, – исключено!
Однако на лестнице меня догнала другая мысль, и я остановилась.
А вдруг Глерр прав? Ведь он художник, он видит всё иначе. А моя реакция, как он сказал, не более чем предрассудок. Разве нельзя пожертвовать столь малым ради того, чтобы Кинн смог разгадать загадку, оставленную его отцом?
На меня снова накатила тошнота, и я вцепилась в дубовые перила. Медленно дыша, я уставилась на свои загрубевшие за последние месяцы руки и внезапно испугалась.
Откуда у меня эти мысли? Как можно настолько сомневаться в самой себе? Я же знаю, что не смогу пойти на такое. Что подумает Кинн, если узнает? А что сделает Ферн, если до него это каким-то образом дойдет? Но главное –
Стиснув зубы и выкинув Глерра из головы, я спустилась в библиотеку.
К счастью, Кьяра согласилась поговорить на свежем воздухе. Мы молча дошли до небольшого запущенного сквера неподалеку от Оранжереи: газон здесь зарос сорняками, высокие альвионские ивы, высаженные вдоль дорожек, одичали – как и багрово-красные кусты лозинницы, похожие на огромные, раздутые ветром костры.
Рядом со скамейкой, которую выбрала Кьяра, я с облегчением увидела до сих пор действующий питьевой фонтанчик – умывшись и попив воды, на вкус родниковой, я почувствовала себя лучше, хотя тошнота и не отступила до конца. Обернувшись наконец к Кьяре, я поняла, что не знаю, с чего начать, а она не спешила облегчить задачу: с непроницаемым лицом она сидела и смотрела направо, где в центре сквера возвышался пересохший фонтан.
Присев на край скамейки, я нерешительно спросила:
– Ты знаешь, кто твой отец?
Кьяра сжала губы в тонкую линию.
– Не хочу о нем говорить. Не всем повезло с отцами, как вам с Кинном.
Я едва не сказала, что наши с Кинном отцы умерли, но вовремя остановилась: очевидно, Кьяра говорила о другом. С трудом сглотнув, я попросила:
– Расскажи, как ты оказалась при храме.
Она громко выдохнула и перевела взгляд на руки, лежащие на коленях.
– Мне сказали, что мама умерла от слабости легких. Когда мне было полтора года, она пришла со мной в храм в неделю празднования открытия Серры и попросила убежища: якобы ей было некуда идти, а ее мужа, моего отца, поглотили Тени. – Она презрительно хмыкнула. – Сестра Милара рассказывала мне, что мать пришла к ним уже больной и через какое-то время скончалась.
В голосе Кьяры угадывался тлеющий, как угли под пеплом, гнев. Она вдруг повернулась ко мне, и глаза ее недобро вспыхнули.
– Знаешь, что я делала каждый день – с того момента, как начала что-то понимать? Каждый день, пока мне не исполнилось десять?
Я покачала головой, чувствуя новый приступ холодной тошноты. Ноздри у Кьяры раздулись, а губы побелели, когда она проговорила:
– Я ходила на прихрамовое кладбище, к могиле моей бедной, безвременно ушедшей матери и молила Серру и Иалона, чтобы провели ее в Чертоги света. – Голос у Кьяры задрожал, и она умолкла, стиснув зубы, но не спуская с меня колючего, злого взгляда. А потом с жесткой усмешкой произнесла: – Когда мне исполнилось десять, я услышала разговор, который не предназначался для моих ушей. И наконец узнала, что моя бедная, безвременно ушедшая мать на самом деле ушла только от меня – в полном здравии. Я даже не знаю, над чьей могилой лила слезы все эти годы.
– Кьяра… – Я потянулась к сестре, чтобы коснуться ее плеча, но она отпрянула от меня и прошипела:
– Не смей!..
Я застыла, чувствуя, как сердце разрывается одновременно от жалости к ней и обиды на то, что она даже не позволяет сблизиться. Тяжело вздохнув, я прошептала: