Алим Тыналин – Южный поход (страница 21)

Буринов захрипел и умолк. Я услышал, как в лесу кричат секунданты, разыскивая нас и просят не стрелять.

— Здесь! — крикнул я. — Мы здесь!

Глава 12

Крепость на южном рубеже империи

Почти весь дальнейший путь к Оренбургу я провел в горизонтальном положении. Пистолетная пуля угодила мне в бок, чуть выше пояса и застряла в теле. Пояс с амуницией сыграл роль бронежилета и смягчил удар. Это мне еще повезло, что пуля не задела патроны для штуцера.

Операцию по извлечению пули провел местный лекарь в ту же ночь, естественно, без анестезии. Удовольствие, должен признаться, не из приятных. Впрочем, рука у эскулапа оказалась легкая, швы он наложил грамотно и дальше я поехал уже в отдельной повозке, скрипя зубами на ухабах.

Хотя, грех жаловаться, Буринову повезло гораздо меньше. Тем же утром его похоронили на кладбище близ Вышнего Волочка. Моя пуля разворотила ему грудь. Я оплатил расходы на погребение, а секундант моего противника остался, чтобы соблюсти все формальности и проводить покойного в последний путь. Мы же выехали на рассвете и поначалу, пока дорога не стала слишком тряской, я успел забыться болезненным сном.

История эта, к счастью, не подняла столько шумихи, как я ожидал. Суворов той же ночью пришел в сознание и чувствовал себя гораздо лучше, только болела голова. Он связывал недомогание с тем, что не отслужил молебен по выезду из Санкт-Петербурга и обещал Всевышнему, что обязательно посетит церковь и попросит священника освятить поход уже в самом Оренбурге. Буринова он не знал и побранил меня больше для острастки, сказав, что мне повезло, что эта история не произошла в столице, иначе полиция заинтересовалась бы мной и выяснила, что я вовсе не приезжий виконт из Сан-Доминго. В остальном же все осталось по-прежнему, только адъютанты Суворова и казаки стали обращаться теперь ко мне с большим почтением, нежели раньше, когда признавали меня за обычного кабинетного ученого.

Хотя нет, были люди, для которых случившееся не прошло даром. Граф Симонов и Ольга оказались потрясены смертью Буринова. Девушка была не готова к тому, чтобы проснуться после утомительного дня, проведенного в дороге и обнаружить, что один ее ухажер валяется раненый, а второй убит наповал. Граф, как человек военный, вроде бы не должен беспокоиться по поводу таких вещей, но надо учитывать, что он был уже преклонного возраста и отвык от внезапной насильственной смерти знакомых.

— Будь я помладше, молодой человек, я бы сам вызвал вас на поединок и проткнул, как куропатку, — сказал граф, навестив меня на ложе страданий. — Вы отдаете себе отчет, что скомпрометировали мою дочь этой дуэлью?

— Уверяю вас, ваше сиятельство, у нас и в мыслях не было задеть вас, — прохрипел я, лежа в повозке. — Мы поспорили из-за сущего пустяка, по поводу карточной игры.

— Ладно, выздоравливайте, — сказал граф. — Надеюсь, вы понимаете, что имя моей дочери не должно прозвучать в связи с этим происшествием.

Сама Ольга пришла навестить меня только вечером, когда мы, двигаясь с прежней бешеной скоростью и не останавливаясь, проехали Москву. Я воспользовался тем, что на более-менее ровных московских улицах повозка не тряслась так сильно и уснул. Город поэтому мне посмотреть не удалось, хотя казаки потом рассказывали, что я ничего не упустил, так как после наступления темноты обер-полицмейстер Эртель требовал соблюдать комендантский час. Улицы пустели, всюду ходили патрули и арестовывали нарушителей порядка. Нашу экспедицию спасло только собственноручно писанное указание императора «оказывать содействие и не чинить никаких препятствий подателю сего документа», которым также запасся Суворов.

На ночь мы остановились в каком-то поселении, названия которого мне никто не удосужился сообщить. Впрочем, меня это особо не интересовало. Рана болела немилосердно, вдобавок у меня начался жар. Суворов заходил узнать, не оставить ли меня здесь лечиться, так как вскоре мы должны были ехать дальше, но я категорически отказался. Также я отказался от ужина и просто хотел немного поспать.

Довольно равнодушно я подумал о том, что если у меня пойдет заражение, то я не смогу отыскать антибиотики, чтобы его остановить, а значит, вполне могу скончаться в самом начале похода. Разбудило меня нежное прикосновение теплых ручек к лицу и груди. Я открыл глаза и увидел Ольгу, склонившуюся надо мной.

— Вы знаете, что вы сущий негодяй, да еще и лютый зверь, к тому же? — спросила девушка, с жалостью глядя на меня. — Из одной только чудовищной ревности вы лишили жизни моего верного приятеля, к которому, поверьте, я не питала никаких чувств, кроме дружеских.

— Вы тут совсем не причем, — радостно ответил я, чувствуя, как при виде нее мой жар бесследно отступает. — Мы поспорили из-за карточного выигрыша.

— Ох, бросьте, неужели вы хотите сказать, что сражались не из-за меня? — чуточку лукаво спросила Ольга. — А я-то думала, что у меня наконец-то появился свой отважный рыцарь без страха и упрека.

— А вот в этом можете не сомневаться, — прошептал я. — Дайте мне только встать на ноги и я уберегу вас от любой опасности.

При всей пафосности этих слов я вынужден был признать, что в сущности, даже и теперь, в двадцать первом веке, мы, мужчины и женщины, разговариваем на те же самые темы рыцарства и любви. Только если во времена Павла еще ценились крепкая рука и острая шпага, то ныне защиту предоставляет толстый кошелек и гибкий ум.

В соседнем помещении послышались голоса и Ольга, оглянувшись, заторопилась к выходу. Впрочем, перед уходом она наклонилась и поцеловала меня в губы, тихонько сказав:

— Поднимайтесь быстрее, буду ждать с нетерпением.

Вскоре мы поехали дальше. Как уже и говорилось, большую часть поездки до Оренбурга я провел в лежачем положении, при этом еще и разбитый лихорадкой. От вечной тряски швы расходились два раза, пока рана, в конце концов, не зажила. Ольга ухаживала за мной с большой самоотверженностью, заслужив мою вечную признательность. Я смог сесть на коня только, когда мы въехали в Оренбургскую губернию.

Дорога к тому времени могла называться чем угодно, но только не этим благородным словом, обозначающим обустроенную полосу земли, служащую для езды и ходьбы людей. Местами тракт исчезал совсем, вызывая оторопь и недоумение, как здесь передвигаются местные жители, поскольку дальше путь могли преодолеть только вездеходы. Дикие звери были совсем не пуганы и лениво уступали нам дорогу. Несколько раз мы видели вдали вооруженных людей, несомненно, шайки разбойников и только многочисленность нашего отряда спасла нас от их нападения.

Город Оренбург стоял на берегу Урала и представлял собой крепость, построенную по всем тогдашним правилам военной фортификации. Недалеко от стен находился Форштадт — казачья Георгиевская слобода. Когда мы въезжали в город, на дороге заметили большие стада коров и овец, привозимых на базар казахами, которых здесь называли киргиз-кайсаками. Помимо городского рынка, как я узнал позднее, скот отводили на Меновой двор. Животные нещадно мычали и блеяли, пыль от их копыт стояла столбом и от этого шума и грязи хотелось поскорее убежать.

В самом Оренбурге Суворов первым делом навестил губернатора, Ивана Онуфриевича Куриса, давнего своего знакомца еще со времен русско-турецкой и польской кампаний. Курис тогда состоял помощником для особых поручений и правителем канцелярии Александра Васильевича. Я с адъютантами поехал вместе с полководцем, а Ольга с отцом разместились в гостинице, поскольку дела как раз и требовали присутствия графа в городе.

Губернатор хотел организовать Суворову пышный прием, но Александр Васильевич отказался. Зная его повадки, Иван Онуфриевич не стал настаивать. Он встретил бывшего начальника в губернаторской резиденции, ожидая его у самых ворот. Завидев преданного своего помощника, Суворов обнял его и поцеловал в лоб.

— Вы представить не можете, как я рад видеть вас, ваше сиятельство, — сказал Иван Онуфриевич. — Я уж и не чаял вас увидеть.

— Сдавай дела, Ваня, поехали вместе со мной на юг, — предложил Суворов. — Отсидел все бока, небось, в губернаторском кресле?

Глава региона поздоровался с адъютантами Суворова, их было пять человек и всех их Курис знал очень хорошо. Хмурый Прохор стоял позади всех и даже ему губернатор оказал почтение, пожав руку. В конце представили меня, чуть ли не как выдающегося хирурга и гениального целителя.

Дальше разговор продолжился уже внутри губернаторского дома.

— Сказать по чести, я не поверил, когда получил тайный рескрипт его императорского величества, — откровенно сообщил Иван Онуфриевич. — Из всех рискованных предприятий, задуманных им, это — самое безумное. Так думал я, пока не узнал, что командовать поставлен Александр Васильевич. Вот тогда-то я и понял, что тогда это дело нам вполне по плечу.

Присутствующие засмеялись, а Суворов сказал:

— Полноте, ваше превосходительство. В Швейцарии мы тоже были полны самых смелых мечт. Но австрийцы тугоумные наступили нам на горло и вышел пшик.

Губернатор покачал головой.

— Насколько я понял, теперь вы назначены полномочным командующим и сами вольны решать, как вам поступать.

— Ничуть не так, — возразил Суворов. — Император снова прислал железные удила: двух представителей, вольных бить меня по рукам, если что не так. Они ждут меня в войсках. А еще мы идем на Индию совместно с французами. Сии галльские задиры не захотят мне подчиняться, вот увидишь.