Алим Тыналин – Штык ярости. Том 4. Пожар Парижа (страница 3)

При виде меня, одиноко стоящего среди кустов на пригорке, шуаны и впрямь чуть задержались. Затем догадались, что я здесь один, без поддержки и поскакали ко мне с новой силой. При этом, на ходу они тоже готовили ружья, собираясь угостить меня ответными выстрелами.

Как только первый головорез оказался на расстоянии выстрела, мой пистолет негромко бахнул. Пуля угодила ему в плечо, мужчина с криком откинулся назад.

А ведь я какие-то доли секунды сомневался, что попал. Думал, что задел лошадь, поскольку ее голова прикрывала всадника.

Ладно, поздравив себя с удачным выстрелом, я бросил пустой пистолет на землю и тут же поднял второй. Выстрел и уже следующий всадник с криком свалился с лошади. Отлично, Виктор, отлично, не давай им спуску!

Пораженные меткими выстрелами, трое оставшихся шуанов остановили лошадей и принялись палить по мне из ружей. Я справедливо полагал, что в искусстве стрельбы они уступают мне, но все равно на всякий случай бросился на землю. Как раз кстати, еще и подберу оставшуюся пару пистолетов.

Тут же выяснилось, что я поступил правильно. Повстанцы оказались на удивление меткими стрелками. Их пули с легким свистом вонзились в землю рядом со мной. Я поблагодарил небеса за то, что сообразил спрятаться и встал снова, с двумя заряженными пистолетами в руках.

Выхватив сабли, мои противники с криками и бранью поскакали ко мне. Времени до столкновения с ними осталось совсем мало. Я успел выстрелить в третьего и попал ему в голову, поскольку расстояние позволяло не промахнуться.

Торопливо переложив последний пистолет в правую руку, выстрелил в последний раз, но промазал. Да, и вправду говорят, поспешишь – людей насмешишь.

Впрочем, мне, как и врагам, сейчас было не до смеха. Парочка уцелевших вандейцев, подняв сабли, вскочила на пригорок и приготовилась порубить меня на куски. Я увернулся от них и выхватил свою саблю.

По большому счету, это вряд ли меня спасло. Одному пешему не выстоять против двух конных. В отчаянной попытке спастись я увернулся от ударов саблей и пока враги разворачивали коней, побежал в густые кусты неподалеку. Может быть, там удастся улизнуть от них?

Но нет, шуаны слишком разозлились на меня из-за ранений товарищей. Когда я несся со всех ног к кустарнику, за спиной послышался стук копыт и насмешливые крики на французском. Я худо-бедно уже начал понимать этот мелодичный язык с прононсом и догадался, что преследователи предлагают не торопиться, все равно не успею.

Не послушавшись их, я продолжал сломя голову бежать к кустам. Топот копыт раздавался все ближе и я в последний миг кубарем покатился в сторону. Это спасло меня, потому что продолжи я бегство, партизаны точно снесли бы мне голову.

Тяжело дыша, я поднялся с земли, весь перепачканный и в ссадинах. Шуаны, все еще скалясь, развернули лошадей и снова помчались на меня. Я в последней, отчаянной попытке спастись опять побежал к кустам, но краем глаза все равно видел, что они догонят меня прежде, чем я доберусь до зарослей.

В это мгновенье спасительные ветки затрещали и оттуда вынырнул Бабаха на своей неизменной Булочке. В громадной ручище он держал казачью пику. Это оружие больше подходило его богатырским размерам, чем какая-то игрушечная сабелька.

Удивленные шуаны не успели вымолвить и слова, как мой помощник подскакал к ним и сходу пронзил одного пикой, снеся с коня. Последний уцелевший повстанец опомнился и едва успев избежать удара грозным оружием, поскакал, куда глаза глядят.

Довольно улыбаясь, Бабаха подъехал ко мне и сказал:

– Ты чего это, вашблагородь, никак помирать собрался? А как же Париж? Не поедешь, что ли, со мной?

В жизни моего помощника всегда на первом месте стояла еда. Он обладал бездонным брюхом и был способен умять барашка за один присест,и это только в качестве разминки перед основным блюдом. Однако, после победы при Ульме, я случайно обнаружил, что еще одной тайной страстью Бабахи Рукосуева является Париж.

Мы как раз беседовали о том, как далеко французы забрались от родных берегов. Вот тогда-то мой товарищ после долгих расспросов и признался смущенно, что с давних пор лелеет мечту побывать в столице Франции. Как-то в Петербурге он насмотрелся иллюстрированных картинок про Париж и с тех пор всегда мечтал туда попасть.

При обыкновенных обстоятельствах он, конечно же, вряд ли туда добрался бы. Но теперь, после того как силы коалиции вступили во Францию, его мечта становилась ближе с каждым днем. Он так волновался, что вскоре сможет прогуляться по Елисейским полям, что даже сократил приемы пищи и от этого немного похудел. Все его разговоры с тех пор были только о Париже и, честно говоря, он мне этим уже успел надоесть.

– Смотри, как бы нам головы не поотрывали, по дороге на твой Париж, – сердито пробормотал я, все еще непроизвольно трясясь от волнения после схватки. – Видишь, что творится? Все округи кишат душегубцами и бунтовщиками.

Бабаха беззаботно махнул рукой и поднял пику.

– Ничего, разберемся. Ты, самое главное, один не ходи на охоту за ними. Хватит уже.

– Ладно, тебя забыл спросить, – все еще не остыв после боя, сказал я и побрел за ружьями и пистолетами. Затем вспомнил, что не вызывал помощника и остановился. – А ты чего сюда явился? Случилось чего?

– Ему шкуру спасаешь, а он еще недоволен, – обиженно сказал Бабаха. – В следующий раз не буду помогать, сам будешь выпутываться из засады.

– Ладно, ладно, – примирительно сказал я. – Благодарю, ты мне здорово помог. Так чего ты сюда приперся? Искал меня?

Бабаха не умел долго дуться и ответил, забыв про обиды:

– Конечно же, искал. С тобой главнокомандующий хочет поговорить.

Ну конечно же, кому я еще нужен, кроме Суворова. Интересно, чего он хочет от меня? В последнее время, огорченный тем, что императоры оттеснили его от управления союзными силами, Александр Васильевич часто хворал. Его заболевания, кстати, и явились основной причины задержки нашего марша на Париж.

Бабаха уже давно упрашивал меня вылечить Суворова, чтобы мы поскорее отправились дальше. Но я виновато разводил руками, что же я могу поделать? Все-таки Суворов уже разменял восьмой десяток, в эту эпоху он и так считался долгожителем. Болезни были вполне естественным процессом в таком возрасте, удивительно как раз то, что он сумел дотянуть до таких преклонных лет.

Собрав свое оружие и трофеи, мы нагрузили ими новоприобретенных лошадей и поскорее отправились обратно к лагерю. Не хватало еще опять нарваться на превосходящие силы грабителей или тех же шуанов.

Несмотря на то, что осень еще стояла теплая, по вечерам дул холодный ветер. Я закутался в меховую попону и нахохлился, как сыч.

– А это правда, что дворец французского короля больше нашего? – спрашивал восторженно Бабаха.

Ох, как же он достал этими расспросами про Париж. А ведь в столице Франции еще даже не построили Эйфелеву башню и не возвели Триумфальную арку. Что сказал бы мой товарищ, если бы увидел эти архитектурные шедевры? Вообще, наверное, потерял бы дар речи от изумления?

– Не знаю, но не уверен, что намного больше, – ответил я. – Вот приедем, сравнишь. Ты же уже бывал в нашем.

Бабаха кивнул и погрузился в очаровательные грезы. Так даже лучше, не будет мне мешать во время поездки.

Вскоре мы вернулись в лагерь. По дороге несколько раз попадались наши патрули, они внимательно рассматривали наши документы, а при виде трофеев уважительно качали головами. Я отправил Бабаху в свою палатку с добычей, а сам отправился к Суворову.

Генералиссимус лежал в узкой походной кровати. Сейчас он был один, адъютанты разбежались по делам. С недавних пор Александр Васильевич перестал спать на сене, потому что часто мучился болями в спине. В последнее время он сильно похудел, а черты лица резко обострились. Тем не менее, несмотря на болезни, держался главнокомандующий довольно бодро.

– Витенька, голубчик, ты все также гоняешь волков по окрестностям? – спросил он. – Скольких сегодня подстрелил?

– Сначала троих шакалов, а потом еще столько же волков, – ответил я. – А еще одного волка заколол Бабаха. Если бы не он, кто знает, чем бы все закончилось.

– Ох, молодость, – пробормотал Суворов, а затем приподнялся на постели и сказал: – Сегодня ночью мы выдвигаемся дальше на северо-запад. Надо соединиться с основными силами союзников. Хватит, так мы никогда не доберемся до цели и провалим всю кампанию. Время играет на врага. Скоро зима, если мы не победим, придется отступать.

Я кивнул и спросил:

– А как же…

Суворов резко перебил меня, сморщившись от боли в теле:

– Плевать, что скажут их величества. Мальчишки-императоры все никак не наиграются в солдатиков. Они еле движутся, делая всего по нескольку верст в день. До меня дошли слухи, что их ставка полна увеселений: красивые дамы, танцы, ужины, балы и всяческие другие мерзости, на войне неприемлемые. Между тем, Наполеон уже в нескольких переходах от них. Против меня он выслал двадцать пять тысяч французов во главе с маршалом Даву, с приказом остановить мое продвижение.

– Откуда у вас такие сведения? – спросил я, пораженный его информированностью. – Или вы получили письмо из ставки?

Суворов кивнул.

– Кутузов прислал мне сообщения оттуда. Все-таки, мы недаром оставили его там во главе Волынской армии. Кроме того, я получил еще такое послание.