Алим Тыналин – Пятиборец 2 (страница 14)

Дверь не заперта, в деревне днем не запирают. Я толкнул и вошел в сени. На полке на стене два эмалированных подойника и решето для муки.

Из сеней в избу. Я почуял запах щей, наваристых, со свежей капустой и с лавровым листом. Мать приготовила утром, ушла в правление, чугунок остался на загнетке у печи под полотенцем, чтобы не остыл.

В избе все то же. Русская печь во всю заднюю стену, побеленная, с лежанкой и теплым кирпичом у дымохода.

Стол под клеенкой, две лавки. Над столом отрывной календарь с цифрами «25 ноября 1972, суббота» и под ним приписка карандашом материной рукой: «Зорьке отел в декабре».

Этажерка с книгами в углу, мои школьные учебники, потрепанный выпуск Шолохова, дореволюционный Брокгауз в одном томе.

На стене над лавкой две фотографии в рамках. Над фотографиями выцветший рушник, расшитый красными петухами.

Я снял пальто, шапку и повесил на гвоздь у двери, как привык. Сапоги стянул, переобулся в свои старые валенки, стоявшие на печке. Прошел к печи, заглянул в чугунок, щи в тепле, еще идет парок.

В сенях стукнула дверь. Послышались тихие шаги по половицам.

Глава 8

Метрика

Мать вошла в избу, расстегивая по дороге дубленку. В платке, темно-сером, с темно-зеленым платьем под дубленкой.

Лицо у нее за полтора года не изменилось, те же ровные брови, прямой нос, тонкие губы, привычно сжатые в линию. Чуть резче пролегли две складки от носа к углам рта. Волос под платок почти не видно, но виски, я заметил, стали посветлей.

Остановилась, посмотрела на меня от двери. Не охнула, не бросилась, не сказала «Лешенька». Это было бы не она.

— Приехал, — сказала спокойно. — Сапоги где обмел?

— У порога.

— Под лавку поставь, чтоб не натекло. — Сняла дубленку и повесила на крючок. Сняла платок, повязала на голову домашний, ситцевый, в горошек. — Щи на загнетке. Хлеб в шкафу. Я в правлении задержалась, бухгалтерию закрывала за квартал.

Я переставил сапоги под лавку, как сказано. Мать прошла к столу, поставила на клеенку круглую жестяную банку из-под ландрина с табаком и спичками. Под банку подложила вышитую салфетку.

— Садись, — сказала. — Поешь. С дороги.

Я сел за стол. Мать разлила щи по двум тарелкам деревянной разливной ложкой, поставила хлеб серый домашний, в рушнике, лук в солонке.

Сама села напротив, перекрестилась коротко на угол, где у нее над печью висела маленькая иконка Николая Угодника, всегда висевшая, и взялась за ложку.

Ели молча. Щи у нее были, как всегда, наваристые, со сметаной, какую она клала в каждую тарелку отдельно, ложкой из глиняной мисочки. Я ел, не торопясь.

Мать поглядывала на меня поверх тарелки, оценивающим взглядом колхозного бухгалтера, проверила прибавил ли в весе, цвет лица, какой рукав пиджака, чистый ли воротничок. Не отвлекалась на лишнее, но проверила все.

Доела первой. Сложила ложку рядом с тарелкой, не на тарелку.

— Сыт?

— Да, саасибо.

— Тогда говори, зачем приехал. По делу же.

Я доел, отодвинул тарелку и тоже положил ложку рядом.

— Метрика нужна. Моя. Повторная выписка из сельсовета.

— Куда?

— В личное дело. В Пензу, в ДЮСШ, спортивная школа высшего звена. Просмотр прошел меня берут в группу с января.

Мать смотрела на меня.

— А как с учебой в ПТУ?

— Продолжаю конечно же. Без отрыва. По средам и субботам езжу к ним. На каникулах сборы.

— Стипендия?

— Стипендия от ПТУ остается восемнадцать рублей. Плюс от ДЮСШ начислят за разряд, я уже КМС закрыл, в ноябре, на первенстве области.

Я говорил, как ей привычно, цифрами. Она кивала на каждую, одним движением головы вниз и вверх.

— Кэ-эм-эс, — повторила она. — Это что значит?

— Кандидат в мастера спорта. Следующий уровень мастер спорта.

— Запиши на бумажке. Будут спрашивать, не перепутаю.

Я взял с этажерки тетрадь, оторвал листок, написал ей печатными: «КМС кандидат в мастера спорта. МС мастер спорта.» Положил перед ней. Мать сложила листок вчетверо и убрала под банку с табаком, на видное место.

— Метрика, — сказала. — Старая у меня. Но в сельсовете надо новую выписку. Печать новая, с гербом. Сейчас де.

Встала из-за стола, прошла в горницу, комнатку за печкой, где у нее стоял комод. Я сидел, слышал, как отодвинула ящик, звякнула связкой ключей, открыла крышку.

Вернулась с деревянной шкатулкой. Поставила на стол, отодвинув тарелки в сторону.

Шкатулка темная, с резной крышкой, с медной защелкой. Это бабкина шкатулка, от ее матери, прежней Громовой, которой я уже не застал ни в этой жизни, ни в той.

Мать села напротив, открыла крышку. Внутри слоями, как она все хранила, по порядку: венчальное серебряное колечко в платке, орденская книжка, страховая на корову, потрепанная сберкнижка, конверт с фотокарточками, старые, дореволюционные еще, дедов с матерями в дореформенных платьях, и под всем этим, на самом дне, в плотном бумажном пакете с надписью «Документы Алеши» материнской рукой, мои бумаги.

Она достала пакет, развязала бечевку. Внутри лежали метрика моя старая, еще районного образца сорок пятого года, выцветшая по краям; справка о крещении из церкви соседнего села, тоже на мое имя; справка из больницы о плеврите, прошлого лета; и сложенный вчетверо листок, извещение из военкомата о приписке за отчима, того, что умер до моего рождения.

Метрику она держала в руках секунду дольше, чем остальные бумаги. Потом протянула мне.

— Возьми. Тут год рождения, день, место Громовка, Сердобского района. В сельсовете сверят и выпишут новую, на гербовой. Председатель Рябов сейчас, тот самый.

— Знаю.

Мы помолчали.

— Леша, — сказала мать. Назвала так редко, не «Лешка», как звала в детстве, не «сын», как в письмах. — Эта Пенза надолго?

— Надолго.

— До армии?

— И даже с армией тоже. Спортивная рота, если выйдет. Дальше посмотрим.

Она кивнула. Сложила метрику обратно в пакет, а затем в шкатулку.

— Сапоги мокрые, — сказала. — Сними, поставь к печке, к утру высохнут. Сейчас в правлении нет никого, председатель домой к обеду пошел. В два часа открывают. Подождешь, поешь как следует. Я тебе еще кашу с молоком сделаю.

— Хорошо.

Она встала и унесла шкатулку обратно в горницу. Я слышал, как поворачивается ключик в комоде, как она положила связку на полку.

Когда вернулась, в руках у нее была чугунная миска с пшенной кашей, накрытой полотенцем, с утра топила в печи.

В сельсовет я пошел к двум. Снег пошел мельче, в воздухе висела сухая морозная пыль.

Мать осталась дома велела не задерживаться, после сельсовета сразу вернуться, она пирог поставила, к четырем как раз будет готов.

Сельсовет пристройка к правлению колхоза, такой же кирпичный коробок под общей шиферной крышей, с отдельным входом и небольшим крыльцом в две ступеньки. На двери жестяная вывеска: «Громовский сельский Совет депутатов трудящихся Сердобского района Пензенской области».

Под вывеской, на той же дверной доске, бумажный листок: «Часы приема: понедельник, среда, пятница, суббота с 14.00 до 17.00. Председатель: Рябов И. Г.»

Я толкнул дверь. Внутри небольшое помещение, разделенное деревянной перегородкой надвое.

Перед перегородкой лавка у стены, на ней дед сидит в тулупе, ждет, видно, по своему делу. За перегородкой стол с зеленым сукном, на столе чернильница в подставке, перо, стопка пустых бланков, печать в круглой деревянной обойме и графин с водой.

На стене за столом портрет Брежнева в черной рамке и карта района под стеклом. В углу серо-зеленый несгораемый шкаф на низких ножках, с двумя замками.