Алим Тыналин – Нэпман 4. Красный мотор (страница 42)

— Завтра он делает доклад в Политехническом. После этого я мог бы вас познакомить… — Величковский помолчал. — Только, Леонид Иванович, имейте в виду, человек он непростой. Увлеченный наукой до фанатизма, к практическим вопросам относится… скажем так, своеобразно.

Я улыбнулся. За время общения с Величковским я уже привык к его осторожным формулировкам.

— Буду завтра в Москве, Николай Александрович. Готовьте почву для знакомства.

После разговора я вызвал Варвару. Она появилась почти сразу, видимо, опять допоздна засиделась в лаборатории. В синем рабочем халате, с карандашом, заложенным за ухо, она выглядела усталой, но глаза горели привычным упрямым блеском.

— Варвара Никитична, придется вам денек-другой поруководить испытаниями без меня. Еду в Москву, есть шанс решить нашу проблему с резиной.

Она кивнула, машинально поправляя выбившуюся прядь волос:

— А с карбюратором что делать? Я тут кое-какие идеи набросала…

— Продолжайте работу, но без меня ничего кардинально не меняйте. Как вернусь, сразу обсудим.

Когда она ушла, я достал из сейфа папку с набросками по синтетическому каучуку. Там были собраны все обрывки знаний из будущего, которые могли пригодиться.

Конечно, я не мог просто выдать готовую формулу, это вызвало бы слишком много вопросов. Но направить исследования в нужное русло, подтолкнуть к правильным решениям, это в моих силах.

Ночной поезд на Москву уходил через три часа. Как раз хватит времени собраться и заехать домой за теплым пальто, ведь декабрь в этом году выдался на редкость морозным.

Ночной поезд мерно покачивался на рельсах. В купе первого класса было тепло, но спать не хотелось.

Я смотрел в темное окно, где изредка мелькали огни маленьких станций, и обдумывал предстоящий разговор. За годы в будущем я привык к совсем другим скоростям и комфорту, но было что-то уютное в этом неторопливом движении под стук колес.

Утренняя Москва встретила меня морозной дымкой и привычной суетой на Курском вокзале. Носильщики в потертых форменных фуражках, извозчики, зазывающие седоков, торговки с горячими пирожками. Меня уже ждал Степан, извещенный телеграммой.

Величковский появился ровно в назначенное время, в десять утра. Как всегда подтянутый, в безупречном костюме-тройке и с неизменным золотым пенсне на черной ленте. Только легкий румянец на щеках выдавал, что он тоже взволнован предстоящей встречей.

— С дороги не устали, Леонид Иванович? — поинтересовался он, устраиваясь в глубоком кресле. — До доклада Лебедева еще три часа, так что у нас есть время обсудить детали.

Я достал папку с набросками:

— Николай Александрович, давайте еще раз пройдемся по нашим проблемам с резиной. Мне кажется, работы Лебедева могут дать ключ к решению.

Следующий час мы детально разбирали технические вопросы. Величковский, как всегда, схватывал все на лету. Его тонкие пальцы быстро делали пометки в записной книжке, а глаза за стеклами пенсне становились все более заинтересованными.

— Знаете, — задумчиво произнес он, просматривая мои расчеты, — а ведь действительно может получиться. Если правильно подобрать катализатор для полимеризации… — он замолчал, погрузившись в размышления. — Да, определенно стоит обсудить это с Сергеем Васильевичем. Только… — профессор хитро прищурился, — давайте не будем сразу раскрывать все карты. Пусть сначала прочитает доклад, мы послушаем. А потом я вас представлю как талантливого промышленника, интересующегося прикладными аспектами его исследований.

Я улыбнулся. За этот год я уже привык к дипломатическим талантам Величковского. Он умел устраивать такие «случайные» встречи, что комар носа не подточит.

— Как скажете, Николай Александрович. Вам виднее, как лучше подойти к делу.

Мы еще немного поговорили о последних научных новостях, после чего Величковский засобирался:

— Встретимся в два часа у входа в Политехнический. И да, Леонид Иванович… — он уже стоял в дверях, — захватите с собой образцы вашей нынешней резины. Думаю, они весьма заинтересуют Сергея Васильевича.

В большой аудитории Политехнического музея было многолюдно и душно. Высокие окна с мелким переплетом пропускали серый декабрьский свет, падавший на ряды деревянных скамей, заполненных студентами и научными работниками. Мы с Величковским устроились в середине зала.

Сергей Васильевич Лебедев оказался невысоким худощавым человеком лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной седеющей бородкой клинышком и живыми карими глазами за стеклами простого пенсне в металлической оправе. Его потертый черный сюртук и слегка помятый воротничок говорили о человеке, для которого внешний вид — дело десятое.

Но стоило ему начать говорить о полимеризации бутадиена, как весь облик преобразился. Движения стали порывистыми, глаза загорелись, а голос окреп. Он быстро заполнял доску формулами, попутно объясняя тонкости процесса с таким увлечением, словно рассказывал захватывающую историю.

После доклада Величковский представил нас. Лебедев внимательно выслушал мой рассказ о проблемах с резиной для автомобильного производства, изучил образцы.

— Интереснейшая задача, — произнес он, разглядывая треснувший патрубок. — Но, к сожалению, сейчас я полностью погружен в теоретические исследования. Понимаете, мы на пороге важнейшего открытия в области катализа… — его глаза снова загорелись, — … и любое распыление сил может помешать.

Он замолчал, что-то обдумывая, потом вдруг оживился:

— Но знаете что? — продолжил Лебедев. — Вам стоит поговорить с Борисом Ильичом Вороножским. Он работает в прикладной лаборатории при Химико-технологическом институте. Блестящий экспериментатор, хотя… — Лебедев слегка поморщился, — … несколько эксцентричен. Но в практических вопросах синтеза полимеров разбирается превосходно.

— В чем выражается его эксцентричность? — осторожно поинтересовался я.

Лебедев и Величковский переглянулись.

— Ну, например, он убежден, что все важные эксперименты нужно проводить ночью, когда «космические вибрации благоприятствуют реакциям полимеризации», — Лебедев едва заметно улыбнулся. — И еще он разговаривает со своими катализаторами. Но результаты! — он поднял палец. — Результаты у него всегда превосходные.

Мы попрощались с Лебедевым у выхода из музея. Он торопился в свою лабораторию, но успел набросать на клочке бумаги адрес Вороножского и короткую рекомендательную записку.

Промозглый декабрьский день уже окутал Москву сизым туманом. Мы с Величковским взяли извозчика и поехали в сторону Миусской площади, где располагался Химико-технологический институт.

Пока ехали, профессор рассказал мне еще несколько любопытных историй о Вороножском, которые ходили в научных кругах. Он, похоже, решил подготовить меня к предстоящей встрече.

— Видите ли, Леонид Иванович, — начал он, когда наш извозчик свернул на Тверскую, — Борис Ильич человек… своеобразный. В прошлом году на заседании Химического общества он доказывал, что успех полимеризации зависит от фазы луны. И ведь что удивительно, он принес подробные таблицы с результатами экспериментов!

Величковский помолчал, глядя на заснеженную улицу.

— А еще был случай на международной конференции в Риге. Вороножский должен был делать доклад о новом типе катализаторов. Так он притащил с собой клетку с вороном! Заявил, что птица его соавтор, потому что именно ее карканье натолкнуло его на правильное решение. И знаете что? Доклад произвел фурор. Немецкие химики потом месяц обсуждали его результаты.

— А что касается научной репутации? — осторожно поинтересовался я.

— О, тут можете быть спокойны, — профессор энергично протер запотевшее пенсне. — Его статьи публикуют лучшие химические журналы Европы. Просто он… как бы это сказать… верит, что наука требует не только логики, но и интуиции. Весьма своеобразной интуиции.

Институтское здание темнело на фоне вечернего неба. Только в нескольких окнах горел свет, и среди них — три ярко освещенных окна в правом крыле второго этажа.

— Похоже, Борис Ильич на месте, — заметил Величковский, поправляя пенсне. — Он почти никогда не уходит до полуночи.

Поднявшись по гулкой лестнице, мы оказались перед дубовой дверью с медной табличкой «Лаборатория специальных полимеров». Из-за двери доносилось негромкое бормотание и странное шипение.

Величковский решительно постучал. Бормотание стихло, послышались быстрые шаги, и дверь распахнулась, явив нам весьма необычное зрелище…

Перед нами предстал высокий худощавый человек лет пятидесяти в длинном черном халате, больше похожем на средневековую мантию. Его седые всклокоченные волосы стояли дыбом, словно их обладатель только что получил электрический разряд. На крючковатом носу держалось старомодное пенсне в серебряной оправе, а в руке он сжимал колбу с дымящейся зеленоватой жидкостью.

— А, Николай Александрович! — воскликнул он, даже не взглянув на меня. — Вы как раз вовремя. Мой катализатор сегодня в прекрасном настроении, просто замечательном! Смотрите, какой цвет, какое свечение!

Он поднял колбу к свету. По стенкам действительно пробегали странные блики.

Лаборатория Вороножского поражала воображение. Огромные столы были заставлены причудливыми стеклянными приборами, между которыми вились трубки и змеевики.

В углу громоздился внушительный шкаф с сотнями пробирок, в каждой из которых что-то пузырилось или светилось. На стенах висели астрологические карты и таблицы фаз луны, испещренные химическими формулами.