Алим Тыналин – Криминалист 6 (страница 2)

— Бреннан успел подготовить новое завещание?

— Насколько мне известно, нет. Бреннан работает быстрее меня, но не быстрее смерти.

Завещание не изменено. Маргарет Уэстон осталась единственной наследницей.

— Мистер Клементс, Чарльз рассказал жене о том, что знает про роман?

— Не знаю. Он не упоминал. Но Чарльз человек прямой. Если знал, мог и сказать. А мог и промолчать, чтобы не спугнуть, пока документы не готовы. — Клементс помолчал. — Агент Митчелл, вы спрашиваете вещи, которые обычно задают не по делу о страховом мошенничестве.

— Дело может оказаться шире, чем мошенничество.

Клементс посмотрел на меня долгим, юридически выверенным взглядом.

— Если вам нужны мои показания в суде, я готов. Адвокатская тайна прекращается со смертью клиента, если речь идет об уголовном расследовании.

— Возможно, понадобятся. Благодарю, мистер Клементс.

Вышел на Коннектикут-авеню. Полуденная толпа, чиновники из близлежащих министерств, идущие на обед, секретарши с бумажными пакетами из деликатесов, курьеры на велосипедах. Газетный киоск на углу, заголовок «Пост»: что-то об Уотергейте, как всегда. Я купил хот-дог у уличного продавца за тридцать пять центов, сосиска в мягкой булке, горчица, релиш, и ел на ходу, торопясь ко второму визиту.

Роберт Пулман, страховой агент «Провидент Лайф», принимал в конторе на Тридцать первой улице в Джорджтауне, первый этаж двухэтажного дома, витрина с золотыми буквами «Провидент Лайф Иншуранс Ко.» и зеленым логотипом, щит с дубовым листом. Внутри два стола, четыре стула для клиентов, шкаф с папками, календарь с видом Аппалачских гор и кофеварка «Мистер Коффи» на подоконнике, в углу подставка с рекламными буклетами и пепельница на хромированной ножке.

Пулман, мужчина лет сорока пяти, среднего роста, плотный, в коричневом костюме, галстук горчичного цвета, на лацкане значок «Провидент Лайф», золотой, с цифрой «10», десять лет в компании. Лицо круглое, мясистое, дружелюбное, из тех лиц, что продают страховки и подержанные машины, открытое, располагающее, внушающее доверие ровно настолько, чтобы клиент подписал полис. Руки мягкие, рукопожатие влажное.

— Конечно, помню полис Уэстона, — сказал Пулман, раскрыв картотечный ящик и вынув папку, толстую, с желтыми закладками по краям. — Клиент с шестьдесят пятого года. Первоначальный полис на шестьсот тысяч долларов страхового покрытия на случай смерти. В шестьдесят девятом увеличил до миллиона двухсот. Стандартная индексация, ничего необычного.

— А августовское увеличение?

Пулман пролистал папку, нашел нужный лист.

— Третьего августа. Заявление на увеличение покрытия с миллиона двухсот до двух миллионов. — Он протянул мне копию заявления, стандартный бланк «Провидент Лайф», голубой, с напечатанными полями и рукописным заполнением. — Вот, пожалуйста.

Я взял бланк. Поля заполнены, фамилия страхователя, номер полиса, прежняя и новая суммы покрытия, причина увеличения: «Возросшие обязательства по содержанию имущества.» Внизу подпись. «Чарльз Э. Уэстон», округлым, уверенным почерком.

— Кто подал заявление?

— Миссис Уэстон. Маргарет. Позвонила второго августа, спросила про процедуру увеличения. Я объяснил, что нужно заявление с подписью страхователя, медицинская справка при увеличении свыше пятидесяти процентов от текущего покрытия и оплата увеличенной премии. Она приехала на следующий день, привезла заявление, уже подписанное мужем.

— Вы видели, как мистер Уэстон подписывал его?

— Нет. Заявление привезла миссис Уэстон. Она сказала, что Чарльз подписал утром, перед уходом на работу, не мог приехать лично. Это обычная практика, супруги часто привозят документы друг за друга.

— Медицинская справка?

Пулман снова полистал папку.

— Вот. Справка от доктора Аллана Фрейзера, семейного врача Уэстонов. Датирована третьим августа, тем же днем. «Чарльз Э. Уэстон, 61 год, состояние здоровья удовлетворительное, противопоказаний к увеличению страхового покрытия не выявлено.» Подпись и печать доктора Фрейзера.

Фрейзер. Семейный врач, любовник жены, подписавший справку о здоровье мужа за семь недель до его смерти. Справку, которая позволила увеличить полис с миллиона двухсот до двух миллионов. Восемьсот тысяч долларов разницы, и подпись Фрейзера под словами «противопоказаний не выявлено».

— Мистер Пулман, мне нужно заявление с подписью Уэстона и медицинская справки Фрейзера. Официальное изъятие, под протокол.

Пулман слегка побледнел.

— Это… Мне нужно согласовать с руководством…

— Руководство вашей компании обратилось в ФБР через частного детектива Пирса. Они хотят знать, платить два миллиона или нет. Я помогаю им получить ответ. Копии, пожалуйста.

Пулман посмотрел на удостоверение, потом на меня, потом на папку. Вздохнул, и отдал документы. Я забрал их, подписал квитанцию изъятия, поблагодарил Пулмана и вышел.

Затем остановился у таксофона на углу М-стрит и Тридцать первой, бросил десять центов, позвонил в балтиморское отделение ФБР и попросил дежурного агента, того же рыжего парня с веснушками, поднять справку по доктору Аллану Фрейзеру. Все данные по нему, какое у него образование, где взял лицензию, специализация, место практики, адрес, семейное положение, есть ли судимости. Рыжий попросил подождать минут пять, но вернулся даже раньше этого срока и сообщил данные.

— Вот данные по Фрейзеру, сэр. — я услышал шорох бумаги. — Аллан Джеймс Фрейзер, сорок четыре года. Родился в Филадельфии. Медицинский факультет Пенсильванского университета, выпуск пятьдесят четвертого. Интернатура в госпитале Джонса Хопкинса, Балтимор. Специализация кардиология. Частная практика в Джорджтауне с шестьдесят второго года, адрес Висконсин-авеню, 3340, кабинет двести шесть. Женат, двое детей. Судимостей нет, штрафов нет, жалоб в медицинскую коллегию нет. Чистый послужной список.

Ага вот оно что. Я ощутил азарт охотника, напавшего на след жертвы.

Кардиолог. Специализация сердечная недостаточность и аритмии. Человек, выписывающий дигитоксин пациентам по рецепту, хранящий его в сейфе кабинета, знающий дозировку, механизм действия, скорость всасывания и метаболизм в печени. Человек, умеющий сделать инъекцию так, чтобы след иглы не нашел патологоанатом.

К шести двадцати пяти я вернулся в лабораторию.

Глава 2

Вдова

Стэнфорд стоял у рабочего стола, перчатки надеты, термостат открыт, штатив с пробирками извлечен. Сойер рядом, блокнот наготове.

— Вы вернулись как раз вовремя, — сказал Стэнфорд. — Инкубация завершена. Сейчас произойдет разделение фракций.

Он взял первую пробирку, рабочую, с экстрактом печени Уэстона, и добавил в нее реагент: насыщенный раствор сульфата аммония, белесый, мутный. Жидкость в пробирке помутнела, антитела, связавшиеся с дигитоксином (меченым или немеченым), выпали в осадок, образуя хлопья на дне.

Несвязанный дигитоксин остался в растворе. Стэнфорд поместил пробирку в центрифугу, настольную, «Интернэшнл Клиникал», с откидной крышкой и восемью гнездами для пробирок. Включил. Центрифуга завыла, набирая обороты, три тысячи в минуту, пробирки размазались в мерцающий круг. Пять минут.

Остановилась. Стэнфорд извлек пробирку. На дне остался плотный белый осадок, сверху прозрачная жидкость. Он аккуратно слил жидкость в отдельную пробирку, промыл осадок буферным раствором, слил снова. Повторил процедуру для трех остальных пробирок, три рабочих, одна контрольная.

— Теперь считаем, — сказал он и перенес все четыре пробирки к радиоиммуноанализатору «Баумэн РИА-100».

Прибор напоминал небольшой кассовый аппарат, металлический корпус, сверху круглый колодец из свинца, куда помещалась пробирка, сбоку панель с переключателями, циферблатами и окошком цифрового счетчика.

Внутри сцинтилляционный кристалл, преобразующий бета-излучение трития в световые вспышки, и фотоумножитель, считающий вспышки. Каждая вспышка распад одного атома трития.

Чем больше вспышек, тем больше радиоактивного дигитоксина связалось с антителами. Чем меньше, тем больше обычного, немеченого дигитоксина в образце вытеснило меченый.

Стэнфорд поставил контрольную пробирку, без образца, только антитела и меченый дигитоксин, в колодец. Закрыл свинцовую крышку. Нажал кнопку «Счет». Прибор загудел, цифры на счетчике побежали быстро, размываясь в мелькание. Минута. Две.

Звуковой сигнал. Стэнфорд записал число на листе бумаги: 12 470 импульсов в минуту.

— Контроль, — сказал он. — Двенадцать тысяч четыреста семьдесят. Максимальное связывание. Все стулья заняты мечеными гостями. Это наш потолок.

Сойер записал число, обвел кружком.

Стэнфорд извлек контрольную пробирку и поставил первую рабочую. Закрыл крышку. Нажал кнопку.

Гудение. Цифры на счетчике.

Звуковой сигнал.

Стэнфорд посмотрел на число. Потом посмотрел на меня. Потом записал на листе, ровным профессорским почерком: 4 380 импульсов в минуту.

— Четыре тысячи триста восемьдесят, — произнес он. — При контроле в двенадцать четыреста семьдесят. Падение на шестьдесят пять процентов.

Тишина в лаборатории. Гул вентиляции, далекий звук шагов в коридоре за дверью.

— Что это значит? — спросил Сойер, хотя по его лицу видно, что он уже понял.

Стэнфорд поставил вторую рабочую пробирку. Нажал кнопку. Подождал. Сигнал. Четыре тысячи сто девяносто. Третью. Четыре тысячи четыреста двадцать. Три результата в пределах погрешности друг друга, разброс менее пяти процентов, превосходная воспроизводимость.