Алим Тыналин – Громовка (страница 50)

Ребра при широком махе тянули справа, я сократил амплитуду на четверть. Бок отозвался на тройку, как и весь день, ровно, без всплесков.

Дальше поясница. Наклоны вперед с прямыми ногами, пальцы достали до середины голени. Не до пола, за лето в этом теле я расшевелил только верх связок, низ остался деревянным, требовал недель растяжки.

Таз, круговые движения, по пять в каждую сторону. Для ног выпады назад, поочередно, пятка на земле, передняя в полусогнутом, сорок секунд каждое.

Потом голеностоп. Подъем на носки, вниз и так тридцать раз.

Круговые вращения стопой, двадцать в каждую сторону и разогрев колен, неглубокие приседания, на четверть, двадцать раз. Колени слабые, в этом теле они будут проблемой еще долго, их надо беречь.

Стандартная схема. Двенадцать минут от первого движения до последнего, я знал ее наизусть, в прошлый жизни Сазонов отщелкивал секундомером на каждом блоке. На стадионе у меня секундомера не было, поэтому я считал по дыханию.

Закончил суставную, перешел на трусцу. По траве, не по дорожке, на дорожку до старта выходить нельзя, как велела секретарша.

Обежал поле по периметру, медленно, в полтемпа, короткими цокающими шажками, на сто двадцать ударов, не выше. Бок при каждом приземлении правой ноги коротко отзывался.

Не острой болью, не той, что выбивает из ритма, а той, что сидит и напоминает, я тут, я никуда не делась, не забывай про меня. Я так и делал.

Один круг, затем второй. Дыхание короткое, через нос, на четыре шага.

Ноги пошли мягче, мышцы прогрелись изнутри, кровь пошла к икрам, к стопам. Пот выступил на висках, не сильно, едва заметным блеском.

На дальней дуге, проходя мимо северной трибуны, я их и увидел.

Сердобские. Трое, в одинаковых хэбэшных куртках с белой надписью «ДЮСШ» на груди крупные печатные буквы, нашитые ровно, профессионально, по заводскому шаблону. Под куртками синие трико с лампасами, кеды у двоих новые, белые с тремя полосами «адидасовкого» типа, у третьего простые «два мяча», как у меня, но без потертостей.

Они расположились на ровном пятачке травы у бровки, метрах в десяти от меня. Я сбросил темп до полу-трусцы, прошел мимо, не поворачивая головы. Краем глаза рассмотрел их.

Двое обычные ребята. Один длинноногий, худой, с острым кадыком, лет шестнадцати, он делал выпады с пружинкой. Второй пониже, крепкий, конопатый, тянул бицепс бедра, подняв пятку на лавку. Рабочие лошадки, школа, тренировки три раза в неделю, областной уровень это край для них.

А третий стоял отдельно. В стороне от первых двух, спиной к ним, и тянул икроножные у столба громкоговорителя.

Высокий, под метр восемьдесят, плечи широкие, шея короткая, мощная, с ярко обозначенной трапецией под воротом куртки. Грудная клетка глубокая, у плеч рельефные дельты, заметные даже под хэбэшкой.

Бедра не худые и не тяжелые, литые, с длинной мышцей, выходящей через колено. Стопа маленькая для его роста, аккуратная, узкая, типичная стопа бегуна на средние дистанции.

Лицо по-настоящему красивое, без преувеличений. Прямой нос, ровные скулы, светлые волосы, подстриженные коротким ежиком сзади и оставленные чуть длиннее на макушке, по моде того года.

Подбородок волевой, с ямочкой посередине. Глаза светло-голубые, цвета небеленого льна. Кожа чистая, без подростковых прыщей, у такого же шестнадцатилетнего деревенского пацана была бы россыпь по лбу и подбородку, а у этого она гладкая, ухоженная, наверное драит мылом «Земляничное» по утрам и вечерам круглый год.

Кравцов. Я понял, не спрашивая. По осанке. По взгляду, которым он окинул дальнюю трибуну, не видя ни старуху с вязанием, ни меня, никого,

Только пустое пространство, в котором ему приходится сейчас разминаться, потому что таково положение. Так смотрит человек, привыкший быть лучшим в любой компании.

Личный рекорд на тысячу метров, три пятьдесят две, говорил Степаныч в августе. Зубов его и тренирует.

Я обогнул их по дуге пошире, не желая мешать, и свернул на свой пятачок, метрах в двадцати, у южной трибуны. Поставил папку у бортика, накрыл сложенным пиджаком. Начал разминать стопы, перекаты с пятки на носок, перекрестные шаги, легкие выпрыгивания с двух ног.

Первое ускорение на сорок метров вдоль бровки, не на дорожке, по примятой траве. С места, в три четверти силы.

Стартовал плавно, без рывка, сейчас э рваный старт, на холоде, мог сорвать спину. Первые десять метров набирал, дальше держал.

На двадцатом метре бок отозвался тупо, на четверку. Я выдохнул короче и прижал диафрагму. Бок осел до тройки. Закончил, перешел на шаг и вернулся.

Передохнул минуту. Дыхание ровное, не загнанное, для двух километров соревновательных это хороший знак, организм отзывался прилично.

В этот момент Кравцов закончил растяжку у столба, выпрямился и повернулся к своим. Что-то сказал, не очень громко, но и не тихо, ровно настолько, чтобы слышали все, кто разминался в радиусе тридцати метров.

Голос у него оказался под стать внешности, низковатый для подростка, четкий, с ленивыми интонациями городского, давно усвоившего, что говорить надо не торопясь, и тогда тебя дослушивают.

— Деревенские-то вообще зачем сюда приезжают? Я не понимаю, мужики. У них там трудодней нет, что ли? Сено бы метали, а не от Зубова отдышаться приехали.

Длинноногий хмыкнул. Конопатый прыснул, не открывая рта, через нос.

Я не повернул головы. Продолжил перекаты с пятки на носок, медленно, сосредоточенно, на дыхании. На «деревенские» бок отозвался коротко, как на легкое касание, но это не от слова, а от того, что я в это время поставил ногу не так. Поправил постановку.

Кравцов это заметил. Заметил, что я не повернулся. Не возразил и не покраснел.

Не сделал вообще ничего, просто продолжил разминаться. Это, видимо, было не то, что он ожидал.

Большинство, должно быть, в таких случаях вскидывалось, кто-то огрызался, кто-то буркал в ответ, а кто-то сжимал кулаки. Я просто перекатывался с пятки на носок. Это для него было новой переменной.

Кравцов добавил, чуть громче, специально для длинноногого, но так, чтобы слышалось и мне:

— Ты понял, Сашка, в чем фокус? Они приезжают, чтобы потом в Громовке всю зиму рассказывать: «А я в Сердобске на районе бегал». Вот и весь спорт. Главное показаться здесь. Пробежишь, не пробежишь никто не спросит. Зато вернешься героем.

Сашка-длинноногий заржал. Конопатый снова хмыкнул. Кравцов слегка улыбнулся, обнажив белые ровные зубы.

Я не ускорился и не замедлился. Закончил перекаты, выпрямился, посмотрел на свои часы, ходики стояли на стене у раздевалки, отсюда было видно, что уже без четверти семь.

Тридцать пять минут до старта. Сделал ускорение номер два, снова на сорок метров, по той же траве. Бок на двадцатом метре опять болел тупо, на тройку с половиной.

Закончил, пошел шагом обратно. Дыхание выровнял за тридцать секунд, приличный показатель для моего нынешнего тела.

Кравцов стоял теперь лицом к беговой дорожке, скрестив руки на груди. Я заметил, что он смотрит не на меня, смотрит сквозь, туда, к судейской, где у стены стоял Зубов с блокнотом.

Кравцов проверял, смотрит ли тренер на него. Тренер не смотрел, Зубов делал пометки, глядя на парня в красной шапочке, который сейчас как раз делал свое ускорение по той же траве в дальнем секторе.

Кравцов перевел взгляд обратно. На своих.

— Зубов вчера на тренировке мне семь раз по триста с интервалом две минуты вкатил. Я потом полчаса лежал, думал, все, сдохну. А он стоит над душой и говорит: «Витя, ты на районе один работать будешь, остальные просто фон. Покажи им, как бегают серьезные люди». Ну вот, — Кравцов развел руками, — я и приехал показывать.

Сашка-длинноногий кивнул, словно принял к сведению непреложную истину.

— Витя, ты ж личник по тысяче. Тут двушка, она другая.

— Двушка, тысяча, — Кравцов пожал плечами. — На районном уровне разница смазанная. Тут главное в первом круге не уснуть, а на третьем не помереть. Я по плану в три ноль пять разменяю, остальные пусть в общую кучу собираются. — Он подумал и добавил: — Только бы судьи не запутались, кого первым писать. У них главсек тетка из бухгалтерии, вечно протоколы переписывает.

— Лидия Михайловна нормальная, не путает, — сказал длинноногий. — Это в позапрошлом году Семеновна была, та все путала.

— А, точно. Семеновна. — Кравцов хмыкнул. — Хорошо, что Семеновны нет. А то бы записала Громова первым, а меня деревенским. — Он повернулся в мою сторону, не глядя на меня прямо, говоря в воздух. — Слушай, парень, тебя как там? Девятка? Ты по правде из колхоза или ты тут просто за компанию? А то, может, тебе надо сразу раздеваться и обратно в Громовку ехать, я ж без обиды, у нас там до тебя еще восемь номеров, до тебя вообще очередь дойдет.

Я посмотрел на него, впервые за разминку. Спокойно и сдержанно.

— Девять.

— Что девять?

— Номер у меня девять, а не девятка.

Я отвернулся и продолжил разминку. Еще осталось третье ускорение.

Кравцов несколько мгновений молчал. Потом, я это услышал краем уха, не глядя, присвистнул, негромко, как присвистывают, когда что-то отметили.

Длинноногий подал коротко: «Ну, ладно тебе, Вить». А конопатый ничего не сказал, он отвлекся, потому что в этот момент к ним подошел еще один сердобский, четвертый, видимо, из тренировочной группы, с куртки которого свисала на шее тренерская пиалка-секундомер.