Алим Тыналин – Громовка (страница 18)

Она вышла. Посмотрела в ведерко, там шевелилась рыба, плотва поблескивала боками, окунь растопырил плавники. Мать подняла глаза на меня. Не удивленно, скорее, недоверчиво.

— Где взял?

— На Хопре. Удочку вчера сделал.

— В четыре утра ходил?

— Да.

Пауза. Она смотрела на рыбу, потом на меня, потом снова на рыбу.

Я почти физически видел, как работает калькулятор в ее голове.

Эта рыба бесплатная. Яйца можно не тратить, а продать.

Рубль двадцать за десяток, два десятка в неделю это два сорок. В месяц девять рублей шестьдесят. Девять рублей шестьдесят на ровном месте, из ничего, из орехового прута и пробки от пузырька.

— Ладно, — сказала она. Деревенское «ладно» это универсальный ответ на все, что не вписывается в привычный порядок, но и не вредит ему.

Она забрала ведерко, ушла в сени. Через десять минут послышался стук ножа по доске, мать чистила рыбу.

Чешуя мелкая, серебристая, разлеталась по столу, прилипала к пальцам, к клеенке, к ножу. Потроха в миску, курам. Головы в чугунок, на уху. Тушки в муку и на сковороду, на постном масле.

К семи утра запах жареной рыбы наполнил избу. Не ресторанный, не утонченный, простой, грубый, маслянистый, с привкусом муки и речной тины. Но это белок. Горячий, свежий, животный белок, которого в этом доме давно не видели.

Мать поставила на стол сковороду, черную, чугунную, тяжеленную, с деревянной ручкой, обмотанной проволокой. В сковороде лежали шесть рыбин, обжаренных до золотистой корки.

Рядом картошка, как обычно, и хлеб. Я ел и считал, два окуня и плотва на граммов триста, в пересчете на белок это пятьдесят граммов.

Плюс молоко, еще семь. Плюс хлеб, пять грамм. Шестьдесят два грамма белка за один только завтрак.

Норма. Впервые за это время новое тело получило положенную норму белков.

Мать посмотрела задумчиво на оставшуюся рыбу, пять штук. Многовато для двоих, а холодильника нет, к вечеру испортится.

— Отнеси Мосиным три штуки, — сказала она. — И тете Паше две.

Тете Паша. Я посмотрел на мать. Она не улыбалась, но в глазах что-то, похожее на стратегический расчет.

Тетя Паша распускает слухи про меня по деревне, мол, Лешка Громов тронулся. Три рыбины на сковороде не взятка, не подарок. Это чтобы она задумалась.

«Тронулся», зато рыбу носит. Попробуй скажи плохое про человека, который утром принес тебе свежую плотву.

Я взял миску, эмалированную, белую с синим ободком, положил двух плотвиц, накрыл тряпкой. Пошел к тете Паше.

Она открыла, как всегда, до того, как я постучал, подглядывала в окно, увидела меня. Стояла на крыльце в калошах, в платке, руки сложены на животе.

— Тетя Паша, мать просила передать. Утром наловил.

Она посмотрела на рыбу. Потом на меня. Долго. На лице гамма чувств, подозрительность, удивление, расчет одновременно. Но она взяла миску.

— Спасибо, Леш. — Помолчала. — Сам поймал?

— Сам. На Хопре, на рассвете.

— Красивая плотва. — Она повертела миску, оценивая рыбу профессиональным глазом. — Крупная. На червя?

— На червя.

— Ты это… — Она замялась. Калоша шаркнула по крыльцу. — Ты каждый день ходишь?

— Через день. Когда клюет.

Она кивнула. Миску прижала к животу, как зеницу ока. В глазах смятение.

Мальчик, который бегает с мешками на ногах и машет палкой у амбара, чудак. А вот мальчик, который каждое утро носит свежую рыбу матери и соседям хозяйственный.

Одно не отменяет другого, но второе перевешивает. В деревне хозяйственность это валюта тверже рубля.

— Миску потом верну, — сказала тетя Паша.

— Не торопитесь.

Я пошел к Мосиным. Витькина мать, тетя Люба, худая, нервная женщина с вечной папильоткой на лбу, открыла дверь, увидела рыбу и охнула.

Три окуня, крупных, полосатых, с растопыренными плавниками. Позвала Витьку, тот выскочил, босой, в трусах, заспанный. Увидел окуней и присвистнул.

— Лех, ты где таких взял? Я вчера два часа сидел, один пескарь!

— Заводь за поворотом. Под ивой с подмытыми корнями. На рассвете.

— Я с тобой завтра пойду!

— В четыре утра.

Витька открыл рот. Потом закрыл. Посмотрел на мать, та тоже посмотрела на него с выражением «даже не думай». Витька вздохнул.

— Ну… может, в пять?

— В четыре.

Мать Витьки забрала рыбу, поблагодарила и подтолкнула сына внутрь. Я пошел домой.

С этих пор я буду рыбачить. Через день, в четыре утра.

Три километра до Хопра, полтора часа на берегу, потом обратно. Улов от пятисот граммов до килограмма. Треть себе, треть Мосиным или тете Паше, треть еще кому-нибудь. Рыба плотва, пескарь, окунь, иногда подлещик, плоский, широкий, костлявый, но на уху первое дело.

Через неделю вся деревня привыкнет. Никуда не денется.

Лешка Громов рыбак. Встает в четыре, ходит на Хопер, приносит рыбу и угощает соседей. Днем Тетя Паша в разговорах у колодца сменила тональность: «Нинкин-то хозяйственный стал. Рыбу носит, мать кормит. Бегает, правда, по утрам ну, это молодежь, у них всегда что-то там творится в голове…»

Сдвиг тектонический. От мнения о том, что я «тронулся» до рейтинга «хозяйственный» понадобилось всего три плотвицы и два окуня.

Мать ничего не говорила. Но в субботу я нашел на столе, рядом с кружкой молока и краюхой хлеба, новую катушку лески. Тонкой, капроновой и прозрачной. Двадцать пять метров. За тридцать две копейки.

Глава 10

Конюшня

Колхозная конюшня стояла на отшибе, за правлением, за зернохранилищем, на краю деревни, где огороды переходили в поле.

Длинное бревенчатое строение, темное от времени, с просевшей крышей из потемневшего шифера, поросшего мхом по стыкам. Двое ворот, широких, двустворчатых, с коваными петлями и щеколдой из куска арматуры.

Над воротами фанерная табличка с надписью масляной краской: «Колхоз „Заря“. Конюшня. Ответственный Егоров В. Е.» Буква «Е» в фамилии потекла от дождя и стала похожа на «С».

Внутри полумрак. Запах конюшни особенный, ни на что не похожий.

Лошадиный пот, навоз, сено, кожа сбруи, деготь и овес. Тяжелый, плотный, наслоенный годами, бревна стен пропитались им насквозь, и даже если бы конюшню опустошили и вымыли, пахло бы еще лет десять.

В манежах двадцать первого века обычно стоят вентиляция, резиновые покрытия, автоматические поилки. Здесь земляной пол, утоптанный до каменной плотности, деревянные перегородки между стойлами, кормушки из распиленных пополам бочек, поилки просто оцинкованные ведра на крюках.

Стойл восемь. Заняты только пять.

Три рабочие лошади, тяжеловозы, крупные, широкогрудые, с мохнатыми бабками и тяжелыми головами. Масть гнедая, рыжая и чалая.

Имена написаны мелом на дощечках над стойлами: Буян, Ласточка, Орлик. Четвертая кобыла поменьше, темно-гнедая, с белой звездочкой на лбу, зовут Машка.

Пятый — мерин Серко, старый, серый, с провисшей спиной и разбитыми копытами, На нем, судя по виду, давно не ездили, стоял в дальнем стойле, жевал сено, не обернулся на шаги.

Упряжь висела на стене, на деревянных штырях, вбитых в бревна. Хомуты три штуки, тяжелые, набитые соломой, обшитые потрескавшейся кожей.