Алим Кешоков – Чудесное мгновение (страница 87)
— Собирай своего сына в медресе, — хмурясь, сказал он жене, — и чем скорее, тем лучше.
Не напрасно в ту ночь Лю снился нехороший сон.
Хотя уже под вечер распогодилось и дождь прекратился, Лю снилось, что льется вода, а в ведре дырка, Лю все время старается просунуть в дырку палец, остановить льющуюся из ведра воду, а вода льется и льется…
Невозможно было утешить Лю, когда он узнал, какая горькая участь его ждет — идти к Батоко в медресе. Напрасно говорила ему Думасара:
— Послушай, Лю, в медресе ты будешь учить коран, станешь кадием, таким важным, как Саид.
— Не хочу учить коран, — отвечал безутешный Лю. — Коран учить скучно. Мне больше нравится глобус, чем коран. Я обещал Тине показать глобус.
Последние слабые доводы Лю, что Батоко его не любит и не пустит к себе в медресе, ничего не изменили. Астемир сказал:
— Ну-ка, перестань плакать, Лю. Я тебе опять дам военную сумку. Иди к Батоко, он не посмеет обидеть тебя, а там, в медресе, говори всем мальчикам, чтобы они шли в школу. Ты и сам будешь ходить и в медресе и в школу.
Это обещание несколько успокоило Лю, оно понравилось больше, чем слова Думасары о том, что Магомет проложил дорогу в медресе для всех детей и Батоко не смеет не пустить туда Лю. Его очень озадачило, когда после этих слов Думасары Астемир сказал:
— Может быть, тебе, Лю, суждено проложить дорогу в школу, и за тобой пойдут другие.
— Ложись, Лю, спать, — окликнула его старая нана.
Лю очень хотелось спросить у старой наны, какими средствами, с помощью чего Магомет проложил дорогу в медресе, — знание это может ему очень пригодиться, коль скоро и ему суждено проложить дорогу в школу. Ведь старая нана лучше других знает все, что относится к всемогуществу Магомета. Но она так и не сумела ответить Лю на этот вопрос.
Когда Лю проснулся, Думасара уже успела напечь коржиков и складывала их в военную сумку. Однако наступивший день не принес Лю радости.
Звонко кричали петухи. По всем дворам замечалось оживление — и потому, что светило солнце, и потому, что на завтра был назначен великий уаз с участием Казгирея.
Не сразу решился Лю войти в невзрачную, с глиняными осыпающимися стенами пристройку во дворе мечети. Конечно, Лю бывал здесь не раз. Но одно дело заглядывать в окна, другое — переступить порог помещения, в которое проложил путь сам Магомет.
Лю собрался с духом и вошел. Вдоль стен сидели на корточках малыши и подростки, и каждый держал в руках толстую книгу корана. Однако немногие из учеников имели такой аккуратный, хорошо переплетенный коран, какой Думасара вложила в сумку Лю вместе с коржиками. Ученики подняли на Лю глаза, но их пальцы продолжали двигаться по растрепанным, пожелтевшим страницам. Никто из них не решался прервать чтение, встретить новичка добрым словом или какой-нибудь мальчишеской выходкой, хотя самого Батоко в эту минуту в комнате не было. Растерявшийся Лю споткнулся о груду ветхих сыромятных чувяк, сваленных у входа, и тут вспомнил наставление матери — не забыть при входе в медресе снять свои чувяки.
В углу высилась куча тряпья, служившего постелью для мальчиков — учеников из дальних аулов. На подоконниках стояли немытые крынки и горшки с остатками пищи. Запоздалые осенние мухи кружились над ними, и их жужжанье сливалось с бормотаньем усердных учеников.
Все лица были знакомые. Вот толстый Чико, сын Давлета, вот Азрет, по прозвищу Ртом Смотрящий, ибо он всегда ходил с выпученными глазами и раскрытым ртом; вот Хазеша, сын самого Батоко, такой же драчливый и заносчивый мальчишка, как Чико, вот сын мельника Мухаб и тихий, чумазый Алисаг — он согнулся в три погибели, его поза и каждый произносимый им звук говорили, с каким трудом даются ему арабские стихи корана. Его грязный пальчик не скользил по строчкам, а уткнулся в какое-то мудреное слово, как будто это слово ухватило палец и не отпускает. С Алисагом Лю дружил, но знакомы ему были все, даже подростки из дальних аулов. Этих часто можно было видеть по дворам, когда они, возглавляемые бойким Хазешей, с корзинами в руках ходили собирать подаяние.
Лю успел разглядеть и старые коврики из мечети. Несмотря на смущение, он подумал, что в школе у Астемира будет чище и красивее. Чего стоит один колокольчик или цветистые картинки, которые завтра отец собирается развесить по стенам! Лю подумал о том, что, может быть, Астемир уже сегодня развешивает картины, ему помогают Сарыма и Тембот, а он, несчастный, сейчас сядет здесь под облупленной стенкой со скучным кораном в руках. Как хорошо было бы, если бы Батоко не пустил его! И в эту минуту вошел Батоко. Ученики загудели громче, ниже склонили головы.
— А, ты пришел-таки, сын Астемира Баташева… Я уступил просьбам Думасары… Что ж, может, этого хочет аллах! Он ни перед кем не запирает двери мудрости. Постигнешь священную черноту корана — будешь просить у аллаха милосердия к твоему отцу. Садись вот здесь.
Батоко показал Лю его место рядом с Алисагом. Это был самый дальний и самый грязный угол. Дети богатых, почитаемых родителей занимали лучшие места. Их отцы нередко заглядывали сюда: не посадил ли Батоко их сыновей так, что детям приходится смотреть в затылок менее достойного?
— Это будет твое место, — повторил Батоко. — А сейчас возьми ведро, пойдешь с Алисагом на реку за водой…
И вдруг Батоко спросил:
— Ваша черная корова не болеет?
— Нет, — отвечал Лю, — не болеет.
— Валлаги! — И Батоко обратился к сыну мельника: — Почему ты, сын мельника, не приходил в медресе два дня?
Длинноволосый Мухаб испуганно сжался и отвечал:
— Сначала не приходил потому, что нана выстирала мои штаны.
— А потом? — выспрашивал Батоко.
— А потом я увидел твои штаны, учитель.
— Как так, увидел мои штаны?
— На твоем дворе на кольях сушились штаны, и я подумал, что ты тоже сидишь дома.
— Если мои штаны развешаны на кольях после стирки, то это еще не значит, что я сижу дома, — довольно миролюбиво пояснил Батоко. — У муллы много запасных штанов от покойников. Пусть впредь никто не смущается, если увидит, что мои штаны сушатся.
— А почему ты опоздал? — Батоко перенес внимание на другого мальчика, по имени Молид. — Смотри, а то покажешь мне свои пятки, лентяй! А вы что раскрыли рты? Берите ведро и ступайте, — вспомнил Батоко про Лю и Алисага. — Так ты говоришь, сын Астемира, что ваша черная корова не болеет… Это хорошо.
Вот тут-то, в черной корове, и заключались причина и следствие: сначала как бы благожелательная встреча, а затем «изгнание» Лю из медресе. А дело было вот в чем.
Приготовления к великому уазу шли вовсю. Предстоящий обряд требовал принесения в жертву коровы, но притом коровы не всякой, а обязательно черной. Во всем ауле только у одного человека оказалась совершенно черная корова — у Астемира Баташева. Старейшины, собравшись в мечети во главе с Батоко и самим Саидом, долго рассуждали, как выйти из положения? Едва ли безбожный Астемир разумеет значение жертвы, едва ли отдаст он свою корову, даже за достойное вознаграждение. Кто-то сказал, что черную корову можно заменить черными курами, но Саид возразил, что он уже думал об этом, заглядывал в ученые книги, и по книгам выходит, что заменить нельзя, ибо курица, даже черная, есть только курица, а не корова.
Вот почему появление сына Астемира на пороге медресе обрадовало Батоко. Лю и не подозревал всего этого, как и не догадывался о том, что страдания его будут недолги, что первый день его новых горестей станет и последним днем. Всего этого он не знал, когда, наполнив ведро и кувшин, возвращался с Алисагом с берега реки во двор мечети. Трудно сказать, что больше гнуло его к земле — тяжесть ведра или горькое чувство учиненной над ним несправедливости. Для того ли он так красноречиво рассказывал Тине о колокольчике и красивых картинах? Для того ли усердно убирал школу, чтобы пойти в зловонное медресе, в учение к лысому Батоко?
В это время, будто нарочно, раздался голос Еруля, снова объезжавшего жемат. Снова «государственный крик» Еруля, как называл он свои извещения, оповещал:
— Слушайте, слушайте! Новый закон: можно одновременно ходить и в медресе и в школу, которую открывает Астемир Баташев завтра, в день великого уаза… В школу могут приходить и мальчики, и девочки, и взрослые, и старики.
…День великого уаза стал днем многих больших событий. Еще до дневного намаза вместе с Эльдаром приехал Казгирей. Казгирей сразу пришел во двор мечети, где ждали его благословения правоверные не только из Шхальмивоко, но и из других аулов.
Все шло гладко, чинно, молящиеся не позволяли себе наступать на пятки впереди стоящим, вели себя сдержанно, почтительно, никто не мешал проповеди Казгирея даже кашлем. Женщины и дети толпой окружали мечеть, стараясь увидеть верховного кадия хотя бы через окно.
Казгирей занимал место муллы в священной нише, по сторонам его, несколько позади, стояли Саид и Батоко.
Казгирей говорил о великих испытаниях, ниспосланных аллахом. Но, сказал он, аллах убедился в правоверности кабардинцев. И вот страшная пора засухи, голода миновала. Аллах видел самоотверженность народа, который в жажде свободы и справедливости взялся за оружие и отстоял свою веру. Это аллах внушил большевикам святые слова о том, что вера и свобода охраняются силою самой революции. Как это понимать? Кто служит революции с аллахом в своем сердце, тот служит и народу. Кто служит аллаху, тот служит и революции… Вот как следует понимать союз ислама с революцией. Так, и никак иначе. Да будет во веки благословен закон Магомета, священный шариат — совесть народа!