Алим Кешоков – Чудесное мгновение (страница 75)
Астемира при этом дома не было, а вечером, когда пришли и Астемир, и Баляцо, и Тембот, в семье долго обсуждали, как быть дальше. Позже в разговоре принял участие даже народный милиционер Казгирей. Говорили обо всем: и какая грозит опасность Лю и Фока со стороны конокрадов, и, с другой стороны, как бы так сделать, чтобы одновременно с Фока паслись лошаденки Баляцо, наконец, права ли Думасара, которая под впечатлением этого дня до того расстроилась, что не хочет и слышать обо всем этом.
— Да образумит нас аллах, — говорила Думасара, — разве можно было посылать ребенка? Разве Лю — седло для такого коня, как Фока?
— Начало всегда трудно, — считал Астемир. — И почему ты говоришь «седло»? Лю разве слабее других малышей? Ему обидно отставать. Он не седло, а джигит, мужчина. Пускай приучается, пока еще есть конь.
— Лучше потерять коня, чем загубить мальчика, — настаивала на своем Думасара.
Лю прислушивался к этим толкам, пригревшись под боком у старой наны, которая тоже не одобряла Думасару.
— Кабардинец без коня не птица, а курица, — бормотала старуха. — Как не приучать сына к лошади?
И надо сказать, что, несмотря на все испытания, слова отца и старой наны показались Лю разумнее, чем слова матери. Ему было тепло, спокойно и уютно у хилого тела старой любимой наны. Тут все было привычно, но тревожная привлекательность нового все же победила в этой борьбе. Для мужчины опасность всегда заманчивее покоя.
— Ты, нана, не думай, — тихо сказал он, чтобы слышала одна лишь старая нана, — не думай, что я боюсь Фока. Я ничего не боюсь, никого, ни даже Жираслана.
Так, засыпая, бормотал Лю, хотя ему уже и начинало грезиться что-то пугающее. Ему мерещилось, что перед ним стоит Масхуд Требуха в Желудке, а глаза у Масхуда такие же злые и выпученные, как у Залим-Джери. И этот человек — не то Масхуд, не то Залим-Джери — замахивается на него длинным прутом, превращается в Давлета и опять становится Масхудом. А Фока гневно водит головой, потряхивая гривой, и вдруг уносит его куда-то вскачь…
ГОСПОЖА ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ДОЖДЯ И КОНЬ ФОКА
Нет хлеба — требуй его от земли, гласит пословица. А как тут потребовать, если всегда юная земля стала сухой и черствой, как сама старость?
— Да простит меня аллах, — жаловалась Думасара, — грешница, хотела я, чтобы Тембот научился ремеслу отцов — тесал камни для жерновов… А зачем нужны жернова, если и молоть нечего — бьет нас небо…
Да, небо не щадило Кабарду. Все было выжжено, все почернело.
Когда, по обычаю дедов, мужчины собирались у мечети для совершения намаза и подолгу засиживались здесь за неторопливыми разговорами, Муса говорил:
— Вы слышали от Астемира: «Советская власть ко всему находит ключ». А где же ключ, которым можно отпереть небо и вызвать дождь? Где эти силы у большевиков?
И опять Масхуд старался не спустить Мусе и завязывал спор:
— Много ты знаешь! Слышал ли ты, что большевики решили направить Баксан на посевы? Тогда и дождя не нужно.
— Что говоришь ты, болтун, пропахший требухой! Виданное ли дело — повернуть Баксан!
— Мне Астемир все объяснил: пустят по полям не только Баксан, но и Чегем, и Терек, и тогда не будет нужды ни в Давлетовом колодце, ни даже в самой реке — к каждому дому подойдет арык.
— На какой же арык будешь ходить ты, если Мариат перестанет ходить к моему колодцу? — пустил шпильку Давлет. — Ты, Муса, не отпускай Мариат одну — скотобоец наставит-таки тебе когда-нибудь рога!
О, если бы Муса знал, как близок Давлет к истине!..
Но много не пошутишь, когда засуха навалилась страшным бедствием. Ждали ячменя и проса — не дождались. Понадеялись на пшеницу — выгорела и пшеница. Еще кое-где собирали кукурузу, хотя ее листья уже свернулись и крошились от одного прикосновения.
Страшный вид имела земля. Повсюду образовались трещины, как будто тут и там секли землю огромными мечами. Опали в садах плоды.
Сгущались несколько раз тучи, веяло холодом, а дождь так и не брызнул ни разу.
Другие тучи, непроницаемые тучи пыли, стояли над полями и селениями, багровело в этих тучах солнце.
В горах между тем бурно таяли снега и ледники, реки переполнились. Кипя грязной пеной, Шхальмивокопс с грозным грохотом неслась через аул, смывала мосты и мельницы. Такой полноводной река не была даже в то лето, с которого начата наша повесть. Люди старались как-нибудь спасти огороды и бахчи, день и ночь трудились с лопатами в руках, копали арык за арыком; даже старики не засиживались за долгими беседами у мечети, а помогали молодым. Надо отдать справедливость и старому Саиду — в это трудное для аула время он вернулся к своим прихожанам и вместе с ними усердно молился о ниспослании аллахом дождя.
Знойным, сухим, пыльным утром на улице показалась толпа детей. Впереди всех шли Лю и Тина.
Возглавляя процессию Лю и Тина волокли чучело из соломы. Это и была госпожа Ханцей — Повелительница Дождя. На чучело была надета пестрая рубаха и войлочная шляпа. В ведре плавала лягушка, наряженная в шелковую рубашку. Все соответствовало обычаю. Правда, Лю хотел было внести некоторые новшества — мог ли обойтись без этого сын Баташева? — вместо шляпы он хотел надеть на чучело революционную феску, но кое-кто усомнился: можно ли феску злого хаджи Инуса применить там, где взывают к аллаху?
Громкий детский хор оглашал улицу:
Шествие приостанавливалось у каждого дома, богат ли он был или беден — хозяйка все равно выходила встречать госпожу Ханцей.
В который раз хор повторял песню, и певцы ждали, что вынесут им в награду. Яйцо? Чурек? Два яйца? Два чурека? Или, может, не совсем обглоданную баранью кость? Девочки пели старательнее мальчиков. Но особенно складно пела Тина. Она, казалось Лю, поет лучше, чем певала Сарыма, и, во венком случае, лучше Рум. Он слышал не слова хорошо знакомой песни, а просто чистый и звонкий голосок девочки и при этом следил, как она морщит носик, как открывается ее чистенький ротик с белыми ровными зубками. На этот раз Тина приоделась, причесалась и умылась. Все было ново и волнующе приятно, хотя печальной была причина шествия и пения.
Расторопная девочка успевала первой подсунуть сумку для подаяния, но не все в сумку Тины бросали хотя бы чурек или яйцо. Иные же хозяйки проявляли верх щедрости, они не скупились вместе с подаянием вынести полведра воды и окатить водою госпожу Ханцей, приговаривая при этом:
Процессия шла дальше, новые дети включались в шествие, их матери и деды благожелательно смотрели им вслед, молитвенно поднимали взоры к небу, но, увы, дождя все не было.
Земля растрескалась, даже собаки приутихли и больше не лаяли на госпожу Ханцей.
От страшных опасений леденели сердца.
— Год слез, год слез… Голодная зима… — бормотала Думасара, да и не она одна.
Не походила эта осень на счастливое время сбора урожая, не пахло по дворам жареным чуреком, вяленым мясом, крепким самогоном, чесночным соусом. Запах все той же жаркой пыли не рассеивался и за ночь. С бурной реки по-прежнему слышался грохот. Все так же уносились куда-то бесполезные воды потока… Послушать только этих большевиков — собираются повернуть на равнину Баксан и Терек!
Тихо и пусто было на токах, не засыпались зерном сапетки. Если кто и возвращался с поля с мешком кукурузы или с охапкой сена, то угрюмо спешил спрятать добро подальше: сено — на крышу, кукурузу — в сени, а то и под стол. Прятали и ту десятую долю, которую прежде так охотно отдавали мулле.
— Год слез, — бормотала Думасара. — Перестань быть председателем, Астемир. Лучше уж учи детей, как хотел.
— Что положила сегодня в сумку Лю? — спрашивал Астемир жену.
— Могу ли я отпустить его без хлеба? Положила холодной маремсы, да не знаю, что положу завтра. Муки уже и ложкой не наскребешь.
— О година слез! — вторила старая нана, которая уже давно отдавала внуку свою долю чурека или маремсы. — Зачем ты не берешь меня к себе, о аллах?! Зачем ты дал мне видеть Кабарду без хлеба, женщин без коровы, мужчин без коня и всех без страха перед тобою?..
И будто предрекла беду старая нана.
На другой день поздно вечером Астемир привез на двуколке Мусы шесть мешков кукурузы, но не походил на человека, радующегося удаче. Он смущенно помаргивал, неторопливо разгружая двуколку. Старик Ахмет, новый батрак Мусы, босой, но в ноговицах, помогал Астемиру. Лю только что вернулся с Фока и тоже побежал помогать отцу.
— Кукурузы хватит на всю зиму, если добавить недостающую, — пошутил старик Ахмет. — Клянусь аллахом, ты, Астемир, сумел выторговать у Мусы хорошую цену… Шутка ли сказать — выторговал у Мусы!
— А что ты торговал, отец? — спросил Лю.
Астемир не спешил ответить сыну, а старику угрюмо сказал:
— Это хорошо — уметь пошутить, но тут не до шуток. Надо, чтобы хватило того, что есть. Легко ли у меня на душе?
Ахмет возразил:
— На душе, конечно, не легко, но, с другой стороны, что конь? Коня самого кормить надо… Хотя опять-таки какой хозяин без лошади — хоть при царе, хоть при большевиках!.. Не пойму только одного: зачем Мусе еще одна лошадь, когда в конюшне и без того тесно?
— Сейчас коня уведешь? — остановил Астемир говорливого старика, а у Лю похолодело сердечко: он все понял.