Алим Кешоков – Чудесное мгновение (страница 53)
— Что ты, старик? — И, как бы предотвращая какую бы то ни было вспышку возмущения, полковник, повернувшись в седле, поднял руку в перчатке и скомандовал: — Очередь!
Над людьми пронесся рой пуль. Пулеметная очередь эхом отдалась по снежной равнине. Стая ворон с шумом снялась с высоких тополей. Упали хлопья снега; стая, совсем затенив вечернее небо, с карканьем унеслась.
Полковник сделал знак, всадники, подъехав, загородили конями своего командира, Гумара и Залим-Джери, севшего в седло. Затем начали теснить людей. Пулеметчик в тачанке не выпускал из рук гашетку. Кавалькада двинулась к воротам, и тут все старики, как по команде, повернулись к Берду Шарданову, и в их взорах князь увидел ненависть и гнев… Слов не понадобилось.
ТЕМБОТ И ЛЮ
Тембот перестал ходить в кузницу после ареста и смерти Бота и Луто. Зачем? Давно не слышались там звонкие удары железа по железу, в полутемной глубине кузницы все затихло, застыло, оледенело, не сыпались, не взлетали, не рассыпались веселыми звездочками снопы искр над омертвелым горном.
Грустные дни настали для Тембота. Ведь ему стукнуло уже двенадцать, и это не шутки! В трудное время стал Тембот в доме старшим и единственным мужчиной.
Думасара и Сарыма уже прислушивались к нему, частенько присаживались за шитье, перешивая ему на штаны свои старые юбки и Астемировы рубашки.
Как все это вышло прискорбно! Ведь Тембот уже начал было делать первые серьезные успехи в славном ремесле кузнеца. Уроки Эльдара и самого Бота не прошли даром. У мальчика окрепли руки, развилась смекалка, глаз приобрел точность. Тембот уже мечтал о таком же широком кожаном фартуке, в каком красовался обычно Бот… Все рухнуло ужасно и непоправимо. Не было ни Бота, ни Луто, и Тембот нередко видел во сне широко открытые светлые глаза доброго Луто, ему казалось, что Луто ловко взмахивает молотом или клещами, крепко держит железо, по которому бьет кузнец. Но все это только снилось…
А руки у юного кузнеца что называется чесались, молодые силы бродили и искали применения.
Лю, причмокивая губами, еще, случалось, досматривал свой седьмой безмятежный сон, а старший брат, слыша, что мать уже стучит ухватом, вставал и принимался за дела, которых по дому было немало.
Обычно утро начиналось с осмотра конюшни, хотя уже давно здесь все было убрано и чисто подметено, давно не слышалось конского ржания, похрустывания сена на конских зубах или нетерпеливого удара копытом об пол. Старая, запыленная феска, о происхождении которой уже забыли, виднелась в углу на полке. Тихо, неуютно было в конюшне, так же, как и в бывшей кузнице Бота, и Тембот не любил здесь задерживаться.
Но конюшня еще стояла, а хлев для коровы Тембот сломал на дрова. Потом пришел черед плетню, из которого мальчик начал выдергивать колья.
Так или иначе, топор в руках Тембота всегда был отточенным.
Лю, пожалуй, жилось привольнее.
Вот и судите, как по-разному могут действовать два лезвия одного и того же кинжала.
В конце декабря, как бы в ознаменование годовщины возвращения из первого изгнания, Астемир через своих посредников вызвал деда Баляцо с подводой к условному месту у входа в Чегемское ущелье.
Баляцо начал хлопотливо собираться, а для Лю вообще не было большего удовольствия, как поехать с дедом куда бы то ни было. Не без опаски согласилась Думасара отпустить малыша. Дед усадил его на подводу, обложил сеном и набросил большой тулуп.
Выехали в пасмурный зимний день, двигались малопроезжими дорогами, кое-где прямо через заиндевелые кустарники.
Поскрипывала телега, стучали колеса по твердой земле, в нос ударял запах лошадиного пота. Дед был молчалив. После страшного происшествия на шардановском дворе дел Баляцо перестал балагурить. Время от времени он причмокивал, посвистывал, издавал какие-то звуки, понятные только лошадям, и все нащупывал что-то прикрытое сеном у себя под рукой.
Его, несомненно, заботило — что-то услышит он от доверенных людей о своих сыновьях, продолжающих скрываться в горах с отрядами повстанцев?
Наконец за кустарником показалась вершина кургана с белым, присыпанным снегом, каменным памятником. Это и было место тайных встреч.
Баляцо зачмокал энергичнее, направил подводу прямиком через кусты.
Давно хотелось Лю поговорить с дедом о происхождении курганов и каменных памятников. Их было немало вокруг аула в степи и на старых, заброшенных кладбищах.
— Дед, а дед! — окликнул Лю.
— Что скажешь, кучерявый? Замерз?
— Нет, не замерз. На сене тепло. А ты вот что скажи, Баляцо: правду ли говорят ребята, что в кургане можно клад найти?
Дед обещал рассказать историю кургана на обратном пути — сейчас, дескать, некогда. Он заметно волновался.
Подъехали к самому кургану — пустынно кругом, только ворон поднялся из-за кустов.
Баляцо начал высвистывать как-то по-особенному, и вскоре в ответ послышался такой же свист.
Лю стало немножко не по себе.
— Дед, а дед!
— Что скажешь, кучерявый?
— А может, сам дада Астемир сейчас выйдет к нам?
— Ой нет, кучерявый, это едва ли.
— А когда же дада вернется домой?
— Вернется! Непременно вернется! Иначе быть не может.
— Ох, поскорее бы! А то нана Думасара все плачет и плачет.
— Все мы плачем.
Опять раздался свист, уже ближе, Баляцо ответил. Послышались чьи-то шаги; кто-то шел через кустарник, подламывая ветки.
Баляцо и Лю насторожились. Из кустов показалась папаха, за ней другая. Вышли двое незнакомых людей.
— Салям алейкум, Баляцо!
— Алейкум салям! — возбужденно отвечал дед. — Я Баляцо.
— Да не очень уж ты баляцо. Этот малыш больше баляцо, — рассмеялись незнакомцы.
«Баляцо» по-кабардински значит — кудрявый, лохматый.
— Ты скорее усатый, да еще какой огненный! Так нас и предупредили, — продолжали шутить незнакомцы. — Ну, заворачивай телегу, будем нагружать. Тебе тут от твоих сыновей подарок. Для этого паренька — от его отца, для Сарымы — от Эльдара… Давай, давай!
— Так, значит, Казгирей и Аслан здоровы? — радостно засуетился Баляцо.
— Здоровы, все здоровы. И Астемир, и Эльдар — все здоровы. Скоро мы спустимся с гор. Так и передай Берду Шарданову, что ему еще придется ответить за Бота…
— Валлаги, придется ответить! Значит, вы уже все знаете?
— Знаем не хуже, чем сам аллах. Подхватывай.
Переговариваясь таким образом, незнакомцы выволокли из кустарника тюк, подхватили, раскачали, и странная поклажа тесно заполнила телегу.
— Так. Ну, а винтовки есть? — осведомился один из посланцев.
— Есть, — горделиво ответил Баляцо, и теперь Лю догадался, что именно дед нащупывал под сеном. — И винтовки, и патроны есть. Астемир и Степан Ильич во время болезни сидели на них, как квочки. Знаете Степана Ильича?
— Валлаги, кто же не знает Степана Ильича! Его по всем отрядам знают. А ты, дед, поменьше про эти винтовки болтай.
— Видит аллах, никто про них не знает и знать не будет… Покуда они сами не заговорят… Только вам, добрые люди, говорю.
— Добрых людей на дорогах много… Подавай сюда, а свою винтовку держи к себе поближе.
Так вот оно что! Значит, одна из винтовок по-прежнему спрятана под сеном. Час от часу становилось интересней.
Дед укрыл поклажу сеном, распрощались. Люди исчезли так же быстро, как появились. Дед зачмокал, тронулись в обратный путь.
— Вот тебе и клад нашли, — молвил дед, отъехав от кургана.
Лю думал о своем.
— А почему они забыли про Луто? — обратился он к Баляцо.
— Что забыли про Луто?
— Про Бота сказали, что Берд ответит за него, а про Луто ничего не сказали.
— Видит аллах, про всех вспомнят, — угрюмо пробормотал Баляцо.
В холодной, пасмурной степи наступали ранние зимние сумерки. Оглядываясь, Лю наблюдал, как таяло вдали пятно заповедного кургана с камнем, присыпанным снегом.
Мальчик чувствовал под собою добрую поклажу. Ему уже мерещились дымящаяся миска супа, запах свежеиспеченных коржиков. Лю вспомнил, как сегодня утром старая нана отломила ему половину своего черствого коржика, который она размачивала в воде, но он не съел эту добавку, а оставил ее на вечер — не то что Тембот, который и свое съест да еще выпросит кусок у него, Лю, или даже у Сарымы. Оттого, что он такой хороший и добрый, достойный, скажем, этих двух парней, которые только что грузили подводу, Лю стало особенно сладко на душе, заслуженной и особенно вкусной казалась ему ожидаемая награда.