Алим Кешоков – Чудесное мгновение (страница 50)
Дед Баляцо запретил Лю и Темботу входить в комнату к раненым и велел отгонять от крыльца даже кур, собак и индюшек. Первый караул был поручен Темботу. Его сменит Лю. До утра было уже недалеко. Чувствовалась предутренняя сырость, на востоке бледнело небо. Все отчетливее вырисовывались контуры высоких старых тополей, окружающих запущенный дом.
Дверь оставалась приоткрытой, и Тембот, сидевший на крыльце, вдруг услышал, как запела мать.
Он привык к ее песням — она складывала их сама. Складывала она песни и про отца, и песни эти были всегда веселыми, даже в то время, когда отец жил где-то далеко и мать терпеливо ждала его. Помнил Тембот и тихие, немного печальные песни — мать пела их над постелью маленького Лю. Иногда ее песни звали обоих мальчиков на подвиг, на защиту родного очага… Сейчас Думасара запела песню-плач, песню-рыдание, давая волю слезам…
Думасара пела вполголоса, так тихо, что и тут, на крыльце, нельзя было расслышать все слова. Лишь сама Думасара знала, о чем она поет, и, видимо, чувства, пробужденные песней, все сильнее охватывали ее душу, потому что все сильнее, все прекраснее звучали ее жалоба, скорбь и плач.
Рано утром опять пришел дед Баляцо. Надо было лечить больных, и Баляцо хотя и неуверенно, но все же посоветовал Думасаре позвать Чачу. Думасара решительно отклонила это предложение.
— Может быть, ты и права, сестра, — задумчиво сказал старик, — лекарства Чачи помогают только правоверным… Да и как впустить ее в такое время в этот дом?
ШКУРОВЦЫ
Не одними пожарами опустошались многие дворы. Хлеб на полях созрел, зерно начало осыпаться, но не все бедняки, весною наделенные землей, могли собрать урожай — некому было выйти в поле. Мужья, отцы, старшие братья ушли в горы с отрядами партизан. А семьи, где еще оставались мужчины, собрав урожай, не решались завозить его в свои дворы. Прежние землевладельцы поднимали головы. Иные угрожающе молчали, другие не стесняясь говорили:
— Снимай, снимай урожай с моей земли! Да только смотри, как бы я не снял с тебя голову… Дело идет к тому.
Да, дела были такие, что день ото дня становилось тревожнее.
Муса, видимо, что-то пронюхал.
Однажды, когда Лю сидел на крыльце дома хаджи с хворостинкой в руках, добросовестно исполняя свои новые обязанности, из-за плетня показался Муса.
— Эй, малыш, что ты там делаешь?
Лю в последние дни часто представлял себе, как вдруг появляется усатый, краснорожий Гумар или еще более страшный Залим-Джери, рассказы о котором он не раз слышал от матери, — словом, появляется опасный человек, и он, Лю, спасает отца и Степана Ильича… Но тут, при виде Мусы, Лю постыдно растерялся.
— Зачем сидишь там? — повторил вопрос Муса.
Он выглядывал из-за плетня, огораживающего двор Баташевых. Поодаль виднелись испуганные лица Тембота и Сарымы, тоже застигнутых врасплох.
Наконец Лю нашелся.
— А ты что же, Муса, не видишь, что я делаю? — в свою очередь спросил он.
— А что ты делаешь? Сидишь?
— Да, сижу.
— А вот зачем сидишь?
— Кур отгоняю.
Ответ озадачил Мусу. «Странная забава у этого мальчика! Нет, не похоже, чтобы тут кого-то прятали, слишком все безмятежно» — так подумалось подозрительному Мусе.
— А что, твой отец Астемир, разбойник-большевик, еще не вернулся домой?
— Астемир и Эльдар и все большевики ушли в Чегем, — поспешила вмешаться Сарыма.
— Все равно далеко не уйдут. Аллах везде их нагонит.
И непрошеный гость поплелся со двора.
Вскоре после этого случая Лю опять сидел ранним утром на своем посту и прислушивался, как у них во дворе нана Думасара ворчит на Рыжую и на ее теленка, мешающего доить, — он норовил ухватить сосок материнского вымени. Лю вспомнил рассказ деда Баляцо о том, что в прежние времена люди отличались необыкновенной силой. Даже женщины. Случалось, хозяйка хватала за ногу такого надоедливого теленка и перебрасывала его через плетень… «Вот это да!» — думал мальчик.
Слышно было, как струя молока звонко бьет о ведро.
— Хозяюшка! — послышался вдруг слабый голос позади.
Лю обернулся.
Прислонясь к притолоке, в дверях стоял Степан Ильич.
— А, это ты, Лю… Покажись… Ишь какой кудрявый!
Но Лю уже не сидел на месте.
— Нана! Нана! — кричал он, влезая на плетень. — Истепан Ильич встал! Вот он!
— Хозяюшка! Хорошо бы молочка! — слабым голосом сказал Степан Ильич.
До чего же он был худ и некрасив, с бледным, одутловатым лицом, заросшим рыжей бородой! Но как, однако, порадовал и мальчика Лю и Думасару его пусть еще неокрепший голос, как приятно было уловить в его еще больных глазах едва заметную веселую искорку, когда по своей старой привычке Степан Ильич подмигнул Лю…
Так началось выздоровление Коломейцева, а дня через два полегчало и Астемиру.
Обоим не терпелось поскорее окрепнуть, и это нетерпение заражало всю семью. «Гони корову в стадо, пусть нальется молочком», — говорила по утрам мать. Лю подхлестывал Рыжую хворостинкой, и казалось ему — чем старательнее будет он гнать корову, тем скорее поправятся отец и Степан Ильич.
А у них аппетит все усиливался, и, видя в этом лучший признак выздоровления, Астемир велел ничего не жалеть из припасов. Закололи теленка, причем Лю и Сарыма всплакнули. И как раз в этот же вечер во двор въехала подвода деда Баляцо. Дед вернулся из степи, куда был третьего дня тайно вызван для встречи с посланцем Эльдара. Баляцо получил добрые вести от своих сыновей и, весело притопывая, разгружал подводу. Под сухими дровами нашлись и бараньи туши, и два куля муки, и кувшин, полный сала, лук, чеснок…
Давненько под крышами этих двух соседних домов не пахло такой вкусной и обильной едой, как в тот вечер… Да и на другой день Думасара и Сарыма, озираясь, то и дело носили со двора на двор котелки то с кипящим ляпсом, то с жирной картошкой, то с мамалыгой…
Степану Ильичу не сиделось без дела, и Бот принес ему сапожный инструмент. Степан Ильич принялся чинить сапоги — и свои и Астемира.
Бот частенько стал заходить к старому знакомому Степану, дабы спокойно поупражняться в русском языке.
Но вот однажды он прибежал встревоженный недоброй вестью.
— Слышите, кабардинцы, — проговорил он, хотя кабардинцем был только один Астемир, — слышите — беда! Идет атаман Шкуро!
Бот даже показал жестом, что это сулит: он как бы прицелился в собеседника и тут же в страхе отпрянул.
— Чей он атаман? — спросила Думасара.
— О, он не нашего круга атаман. Это волчий атаман, — серьезно и обеспокоенно сказал Степан Ильич.
— Валлаги! Его всадники скачут с волчьими хвостами, — Бот любил щегольнуть умением поддержать любой разговор. — Кто к папахе его пришьет, кто к лошадиному хвосту привяжет, как мы — красные ленты.
— Не совсем так, — усмехнулся Степан Ильич, не теряя серьезности.
— Не так, Истепан, не так… а только будется так: видит аллах, опять будется виселица и это… как называется?
Бот руками показал сначала виселицу, а затем и то, что не мог выразить словом, — очень уж и мудрено!
— Поборы! — подсказал Степан Ильич. — Контрибуция.
— Да, Истепан, опять будет контра!
Может быть, и справедливо слово «контрибуция» и слово «контра» сливались у Бота в одно созвучие.
По всем данным, шкуровцев нужно было ждать в Шхало чуть ли не наутро. Было решено уходить сегодня же ночью.
Когда стемнело, Астемир зашел проститься со старухой матерью и детьми. После него в комнате долго держался запах сена и травы. Немало охапок того и другого Лю и Тембот перетаскали для подстилки больным, для маскировки оружия.
Хотя мальчики и знали, что отец опять уходит, они крепились и только прислушивались из своего угла к звукам и шагам за стеной, но пока слышали только дыхание и покряхтывание старой наны. Старались что-нибудь увидеть в окно, наполовину заклеенное газетной бумагой, но ничего не увидели.
О том, что отец уже в дороге, они узнали, когда опять скрипнула дверь и вошла Думасара.
— Ушли, — проговорила Думасара. — Опять ушли. Мы опять одни.
Старая нана сползла с постели, желая, видимо, утешить сноху.
— Ох ты бедная утя! — в устах состарившейся индюшатницы это было большой лаской.
— Видно, не хочет аллах, чтобы Астемир был со мной, со своей женой.
— Кто угадает, чего хочет аллах! Только знаю я, старая мать, что аллах совсем отступился от моего сына, замутили его душу русские люди. Я хочу одного, Думасара: пусть аллах примет меня к себе, чтобы я смогла просить его за тебя, о бедная моя дочь!
Женщины обнялись, затихли, и только по вздрагивающим плечам можно было понять, что они плачут.