Алим Кешоков – Чудесное мгновение (страница 36)
Этот последний вопрос звучал вразумительно, и на него никто из солдат не умел ответить. Тогда опять люди обратились за разъяснениями к Астемиру. Астемир отвечал на это, что в России среди крестьян нет больше ни пшитлов, ни унаутов, потому что и безземельные батраки — унауты — получили землю в собственное владение.
Поразительно! Как понять все это?
Опять начали собираться люди — если не в самом доме Астемира, то у плетня Астемирова дома, и опять разгорались неуемные споры. И многие кабардинцы чувствовали, как глубоко и больно затрагивают их люди, оспаривающие неизменность законов адыге-хабзе, по которым привык жить карахалк испокон веков.
— Пхе! Что говорит Астемир! — слышались голоса.
— Он все мешает в одном корыте, как гяуры корм для свиней.
Но зерно уже было брошено в хорошую почву — и теперь не у одного только Эльдара было выражение серьезной и тревожной думы в глазах. Все чего-то ждали. Люди в ауле просыпались по утрам с новым чувством: настало время чего-то небывалого и важного.
Даже старая нана, наслушавшись споров Астемира с людьми, наполнявшими комнату, говорила Думасаре после того, как все расходились:
— Сказано в коране, что должны появиться небывалые люди — ивлисы. И будет это перед концом всякого дыхания… Ой, алла, ой, алла, — шептала старушка, стараясь, чтобы слов ее не услышал Астемир, — неужели я, старая женщина, так зажилась, что должна видеть своего сына во власти ивлисов, в царстве шайтана? Зачем аллах не забирает меня к себе?..
Думасара не умела ответить ей, а только вздыхала и старательно работала по дому.
— Скоро, нана, они наговорятся и перестанут приходить и спорить, — старалась успокоить она старую нану.
И действительно, собрания становились все реже и малолюдней, хотя причина была другая: приближалось время весенней пахоты и сева. Все теплее пригревало солнце, все нужнее становилась туча.
Сказать откровенно, собрания эти начали утомлять и Астемира, и он с удовольствием взялся за привычные и любезные каждому землепашцу дела. А дел было немало…
О, как приятно пересыпать в ладонях зерно, предназначенное для борозды!
Эльдар по-прежнему помогал возделывать и участок Астемира, и участок Сарымы. Диса болела и с трудом поднималась с той самой узорчатой кровати, которую когда-то выловила она с помощью Эльдара.
Больше всех в эти дни отдыхала душой Думасара, которая, управляясь по дому, помогала еще мужу и Темботу в поле. Лю оставался со старой наной.
Так сколотилась маленькая артель. После дневных работ все дружно собирались за столом Астемира.
— Как я смогу отблагодарить тебя, Эльдар, за все хорошее, что ты сделал и делаешь для меня? — удрученно спрашивал Астемир, ласково оглядывая своего друга-племянника.
— Дай мне твои буквы, — горячо отвечал Эльдар, — и я буду этим доволен. Учи меня, Астемир, языку. Хочу знать язык и грамоту, как ты… Помог тебе аллах просветиться — помоги мне, а тебе аллах поможет возвыситься…
— О чем ты говоришь, Эльдар? — усмехался Астемир, щуря глаза. — Зачем мне возвышаться? Я и сам еще мало знаю, но то, что знаю, охотно сообщу тебе.
После ужина Астемир доставал свои большие картины в красках и книгу-азбуку, читал, пояснял, а на другой день, во время работы в поле, нередко можно было услышать, как Эльдар бормочет про себя:
— Женщина с коромыслом — это «т»… Перекресток дорог — это «х»… Крыша — это «а»… Все вместе — «тха». Дерево с веткой — «у»… Труба на крыше — «д»… Калитка в ограде — «ж»… А все вместе «удж».
Тха — бог богов, удж — танец.
Такой наглядный метод преподавания азбуки изобрел Астемир и терпеливо делился своими знаниями с первыми и усердными учениками — Темботом, Эльдаром и Сарымой. Эльдару грамота давалась туго. Он отчаивался. Астемир спрашивал:
— Какая буква похожа на женщину с коромыслом? На что похожа другая буква — буква «х»?
Нет, пахать было легче… Над букварем Эльдара прошибало семь потов. И вот он придумал! Вернее, придумала Сарыма. Она переживала затруднения Эльдара едва ли не больше, чем он сам. Услышав его жалобы на то, как быстро он забывает, казалось бы, уже заученные буквы, Сарыма весело предложила ему:
— Хочешь, Эльдар, я вышью буквы у тебя на рубашке?
— Буквы?
— Буквы.
— На рубашке?
— На рубашке.
— Да как же ты это?
— Да вот так! — и, срисовав с помощью Тембота буквы, Сарыма принялась за дело.
Вскоре Эльдар стал ходить в холщовой рубашке с узором, составленным из русских букв, чудесным образом слагающихся и в русские и в кабардинские слова.
Учителю и ученикам охотно и даже с увлечением помогал Степан Ильич, но Степан Ильич не всегда был на месте. Он все чаще уходил куда-то — нередко на неделю и больше; наконец и совсем уехал в Пятигорск; но когда появлялся в ауле, неизменно останавливался у Астемира.
НОВАЯ БЕДА НУРГАЛИ
Опять, как и всегда в жизни, в доме Астемира и вокруг него серьезное мешалось с пустяками, важное со смешным. Вскоре внимание людей было привлечено к новым событиям. Бедный, невезучий Нургали! У очага за прилавком новой харчевни он наконец счастливо вздохнул. Все прежние желания он расценил теперь как печальные заблуждения. Думалось ему, что самим аллахом он предназначен для того, чтобы быть трактирщиком. Тут ему нравилось все: отбирать для котла бараньи туши, а то и самому свежевать барана, разжигать огонь, вдыхать вкусный запах закипающего супа. Так как он резал баранов согласно правилам мусульманина, то и добрые мусульмане шли в его тесную халупу довольно охотно. Харчевня быстро наполнялась людьми и дымом очага.
На козлы были положены две доски, служившие столом, лавки вкопаны в землю. Чугунный котел, ведро, глиняные миски и деревянные ложки составляли незамысловатую утварь харчевни.
Предусмотрительный Муса решил начать с малого, а в случае удачи шире развернуть дело.
Вот и закипел уже ляпс, сварилось мясо. Нургали особенно любил эту минуту. Он выловил жирные куски баранины, разделил их на порции, налил бульон в миски, а там еще более приятная минута — получать с удовлетворенного посетителя плату, раскладывать деньги по мешочкам, романовки к романовкам, керенки к керенкам. А то вдруг появляются какие-то новые, совсем незнакомые билеты, выпущенные в Ростове или во Владикавказе новым Терско-Дагестанским правительством. Нургали нравилась даже сама сложность этих расчетов. Проигрывая на одном, он норовил выиграть на другом.
Случались, конечно, и неприятности, но где их не бывает?
Иной из посетителей, неведомо какими путями посвященный в историю Нургали, вдруг начинал присматриваться: а не прячет ли где-нибудь харчевник свое золото? Потребует чашку бульона и сидит битый час, следит за каждым движением харчевника. Ну и шайтан! Попадались хитрецы в другом роде: возьмет порцию, мясо съест, выхлебает полмиски бульона — и нате, требует, чтобы Нургали остатки вылил в котел, а в миску налил свежего, погорячее.
— Наливай, наливай, не обеднеешь! Кто не знает, что ты прячешь золото! Да подбавь еще и каши.
Круто сваренную пшенную кашу и мамалыгу — маремсу — Нургали выкладывал обычно деревянной ложкой на стол.
— Пусть аллах даст тебе кашу вместе с золотом… отправляйся вон отсюда! — сердился Нургали.
— И уйду!
— Ну и ступай!
Хитрецу этого только и нужно. Он быстро собирался и шел к дверям.
— Эй, ты, а деньги!
— Налил холодной похлебки, да еще деньги требуешь!
— Плати — не у отца отобедал.
— Ай, слышите, правоверные, как он разговаривает с мусульманином? И верно, что за океаном совесть оставил.
— Долой с глаз моих!
А ловкач и без того уже за дверью.
Неприятные случайности, однако, не затмевали лучей первого счастья, и это ощущение удачи теперь преобладало в душе Нургали… Так нужно же было, чтобы и тут беда перебежала дорогу!
Одним из частых посетителей харчевни Нургали стал земляк Масхуд Требуха в Желудке. Ведь Масхуд имел всегда дело с торговцами скотом и при удачной сделке позволял себе иногда роскошь — посидеть и посудачить с людьми в харчевне у земляка. В этом, конечно, не было ничего удивительного. Нургали был удивлен другим: с некоторых пор в харчевне стала появляться знахарка Чача, неизменно подсаживалась к Требухе в Желудке, и они о чем-то подолгу шептались. Масхуд явно смущался, а Чача старалась его в чем-то убедить.
Что за сказки? В чем дело?
За эти годы старуха совсем высохла, но взгляд ее, если уж она кого-нибудь удостаивала вниманием, по-прежнему как бы обжигал из-под платка, а привычка бормотать сменилась каким-то беспрерывным пришептыванием. Казалось, будто старуха хочет что-то сообщить по секрету, только ее теперь никто не слушал. Вот разве один Масхуд склонял к ней ухо. Бормоча что-то, Чача, ни с кем не здороваясь, подсаживалась к Масхуду, и сразу ее шепот становился таинственным. Она опять в чем-то убеждала Масхуда, а тот опять краснел от смущения, глупо улыбался и всем своим видом говорил: «Ну, ну, я-то уж не такой дурак, за которого ты, Чача, меня принимаешь!»
Нургали очень любопытно было узнать, о чем они шепчутся. Не подозревал он, что в харчевне, принадлежащей Мусе, Чача уговаривает жилистого Масхуда решиться на сладкое свидание не с кем иным, как с красоткой Мариат, по которой он уже давно тайно вздыхал…
Что необъяснимо людям, доступно творению аллаха. Ой, алла! Кто же не помнит торжества койплижа — праздника, состоявшегося во дворе богатея Мусы по поводу рождения сына. То был третий ребенок и второй сын своего отца, но, как и дочь, как и первый сын Мусы и красотки Мариат, этот тоже умер, несмотря на то, что нарекли его Омаром, то есть Властелином… Четвертого ребенка Мариат ждала тщетно, вернее — она имела причины не верить больше в могущество своего мужа, но, как несчастная Узиза, судьбу которой помнили все женщины аула, она не решалась сказать правду своему излишне самоуверенному мужу и доверила тайну только Чаче. А Чача приложила тут всю силу своих убеждений и уже почти склонила женщину к самому верному и прямому решению задачи. Нужно было только найти удальца, который отвечал бы двум основным условиям — отличался энергией и скромностью. Выбор был нелегкий, но в конце концов он пал на Масхуда Требуху в Желудке. Невероятно? Нисколько. Самая глуповатость Масхуда служила на пользу дела. Кто поверил бы дураку, если бы он стал хвалиться своим успехом у красивой женщины? Так рассудила хитрая старуха и взялась за сводничество. Удача сопутствовала ей. Но в этом случае наглядно проявилась справедливость древнего изречения, что нередко удача одного зиждется на несчастье другого.