Аликс Харроу – Десять тысяч дверей (страница 66)
Может, я даже оказалась права, потому что мистер Локк не выстрелил в меня. Вместо этого черное дуло двинулось вправо. Оно застыло, направленное на Бада, прямо в грудь, где шерсть сходилась в подобии горного хребта.
Я дернулась. Мой крик утонул в грохоте выстрела.
А потом закричал уже мистер Локк, осыпая меня ругательствами, а я гладила Бада по груди, шепча: «Нет, боже, нет». Бад заскулил, но раны не было, дырки не было, его шкура оставалась гладкой и целой, как раньше…
Тогда откуда столько красного и липкого?
Ах вот оно что.
– Ну почему нельзя хоть раз просто оставаться на
Я села на пятки, наблюдая, как кровь ровными струйками стекает по грязной коже моей руки, словно рисуя улицы на карте незнакомого города. Бад, встревоженно прижавший уши, испачкал усы в крови, обнюхивая темную дырочку у меня в плече. Я попыталась поднять левую руку, намереваясь утешить его, но это было все равно что дергать марионетку за оборванную ниточку.
Боли не было. Или, может, она была, но стеснялась громко заявить о себе. Она вежливо, как воспитанная гостья, ждала на краю сознания.
Я выронила уголек. Мое предложение оставалось незаконченным, а рядом с ним постепенно образовывалась лужица крови, стекающей с пальцев.
Что ж. Я решила довольствоваться тем, что есть, поскольку не желала оставаться в этом злобном белозубом мире, где люди, которых ты любишь, готовы сотворить с тобой ужасное.
Убегать я всегда умела.
Вытянув палец, я почти ленивым движением провела кончиком по лужице крови и продолжила писать прямо на земле красно-коричневыми буквами, которые заблестели на летнем солнце. Звон цикад пронизал мою руку до костей.
ОНА ПИШЕТ ДВЕРЬ ИЗ ПЕПЛА. ДВЕРЬ ОТКРЫВАЕТСЯ.
Я поверила в свои слова так, как люди верят в Бога или силу притяжения: так сильно и непоколебимо, что сами этого не замечают. Я поверила: я способна к словотворчеству, и моя воля может изменить ткань мироздания. Я поверила: Двери существуют в местах особого резонанса между мирами, где небеса двух планет соприкасаются. Я поверила: я смогу снова увидеть отца.
Восточный ветер вдруг подул со стороны реки, но он пах не рыбой и сыростью, как ему было положено. Нет, он нес сухость и прохладу, он пах специями и сосновой смолой.
Ветер промчался над пепелищем и закружился, как пыльный демон, поднимая листья в воздух. Зола, гнилые угли и грязь взмыли над землей и на мгновение повисли между Локком и мной, словно арка, построенная прямо в голубом небе. Я увидела, как рот мистера Локка приоткрылся, а револьвер задрожал.
А потом зола начала… разрастаться? Таять? Казалось, каждый кусочек земли и пепла превратился в капельку чернил, расползающихся по воде, и теперь тонкие прожилки тянулись друг к другу, соединяясь, сливаясь, темнея, образуя изогнутый силуэт в воздухе, и наконец…
Передо мной возникла арка. Она казалась необычно хрупкой, готовой рассыпаться от одного прикосновения, но это была Дверь. Я уже чувствовала запах моря.
Схватив свою наволочку, я, пошатываясь, поднялась на ноги. Перед глазами все расплывалось от усталости, к коленям прилипли комочки земли и травинки. Я увидела, как мистер Локк крепче сжимает револьвер.
– Остановись. Сейчас же остановись. Мы еще можем все исправить. Ты еще можешь уйти со мной, вернуться домой… Все еще может быть хорошо…
Вранье. Я была опасна, а он – труслив. Трусливые люди не позволят опасным существам жить в спаленке на третьем этаже. Скорее всего, они вообще не позволят им жить.
Я шагнула к арке из пепла и в последний раз взглянула мистеру Локку в глаза. Они были белыми и пустыми, как луны. Внезапно мне захотелось по-детски спросить у него: «Вы вообще хоть немного меня любили?» Но потом дуло револьвера поднялось на меня, и я подумала: «Видимо, нет».
Я нырнула в арку вместе с Бадом, чувствуя, как бешено колотится сердце. Грохот второго выстрела последовал за мной в темноту.
13
Открытые двери
Я успела уже четыре раза побывать на Пороге. «Может, – подумала я, входя в гулкую черноту, – в пятый раз будет не так страшно».
Разумеется, я ошибалась. Как небо не становится менее синим, сколько бы ты на него ни смотрел, так и лишенное воздуха и материи небытие в пространстве между мирами никогда не перестает ужасать.
Темнота проглотила меня, как пасть чудовища. Я качнулась вперед, падая и в то же время паря, потому что упасть можно тогда, когда есть верх и низ, а на Пороге есть только бесконечное черное ничто. Я почувствовала, как Бад коснулся меня, перебирая лапами пустоту, но никуда не двигаясь, и обняла его. Он не сводил с меня глаз. Мне подумалось: собаки, наверное, никогда не теряются в пограничном пространстве, потому что точно знают, куда идут.
На этот раз я тоже знала. Я почувствовала, как прижимается к груди папина книга, и пошла на запах смолы и соли, доносящийся из его родного мира, который был и моим. Я пошла к городу из белого камня.
Я все равно чувствовала, как голодная темнота пытается меня растерзать, но внутри меня расцвело что-то яркое и сияющее, наполнив меня до краев. Я была слабой, израненной – меня предавали и бросали, у меня в плече красовалась маленькая черная дырочка, а еще в левом бедре появилась какая-то новая боль, о которой я не хотела задумываться, – но я наконец стала собой и больше не боялась.
Пока не почувствовала, как меня за лодыжку хватает чья-то рука.
Я не думала, что он последует за мной. Проясню этот вопрос сразу: я не хотела, чтобы так вышло. Я была уверена: он останется в своем безопасном мирке и снова превратит мою Дверь в гору угля и золы. Я полагала, будто он с сожалением вздохнет и вычеркнет меня из своей мысленной учетной книги («Пограничное явление, предположительно, владеет магией, ценность не установлена»), а потом вернется к двум своим главным увлечениям: накоплению богатства и уничтожению Дверей. Но он этого не сделал.
Может, он и правда меня любил.
Кажется, в его глазах даже промелькнул отблеск этой любви, когда я повернулась к нему, – или, по крайней мере, собственническое, эгоистичное желание обладать. Но оно быстро скрылось под волной нарастающей ярости. Ничто не сравнится со злобой сильного, которому посмел противостоять слабый.
Он крепко вцепился в меня. В другой его руке по-прежнему блестел револьвер, и я увидела, как большой палец шевельнулся. На Пороге не существовали звуки, но я представила уже знакомый угрожающий щелчок. Нет, нет, нет… я почувствовала, как замедляюсь, теряю равновесие в черноте, как страх затмевает мою цель…
Но я забыла, что со мной Бад. Мой первый друг, драгоценный спутник, мой ужасный пес, никогда не рассматривавший список людей, которых нельзя кусать, как непреложную истину. Он изогнулся – желтые глаза засверкали бешеной радостью зверя, занятого любимым делом, – и вонзил зубы в запястье Локка.
Рот Локка раскрылся в беззвучном крике. Он отпустил меня и поплыл, проваливаясь в безграничную пустоту Порога. Его глаза стали совсем белыми и круглыми, как фарфоровые блюдца.
Он закрыл столько Дверей, но когда он в последний раз проходил через них? Как давно в последний раз видел Порог? Казалось, мистер Локк забыл свою ярость и цель, забыл о револьвере в руке. Теперь на его лице отражался лишь дикий ужас.
Он еще мог последовать за мной.
Но боялся. Боялся перемен и неопределенности, боялся самого Порога. Того, что ему неподвластно. Пограничных явлений.
У меня на глазах темнота начала понемногу отщипывать от него плоть. Исчезла правая кисть с револьвером, потом вся рука до плеча. Его глаза – властные, бледные глаза, которые обеспечили ему богатство и высокое положение, подчинили врагов, привлекли союзников и даже вылепили из маленькой упрямицы хорошую девочку, пусть и на время, – эти глаза были бессильны против темноты.
Я отвернулась. Это было непросто. Какая-то часть меня все еще хотела протянуть ему руку и спасти его; другая же хотела посмотреть, как он исчезнет по крупице, заплатив за все предательства и ложь. Но меня ждал родной мир, неизменный и надежный, как Полярная звезда, и я не могла пойти к нему, продолжая оглядываться на прошлое.
Мои босые ноги ступили на твердый теплый камень.
Не осталось ничего, кроме солнечного света и запаха моря.
Я открыла глаза на закате. Солнце, похожее на округлый красный уголек, тонуло в западном океане. Все вокруг, освещенное розовато-золотыми лучами, которые спросонья напомнили мне одеяло, подаренное отцом, казалось мягче. «Ах, папа, как же мне тебя не хватает».
Наверное, я действительно вздохнула, потому что рядом со мной тут же произошел небольшой взрыв – это Бад вскочил на ноги, будто вылетев из пушки. Он неловко приземлился на больную лапу, тявкнул и принялся виться возле меня, тыкаясь мордой в шею.
Я обняла его – по крайней мере, попыталась, но послушалась меня только правая рука. Левая просто трепыхнулась, как рыба на песке, и осталась лежать. Именно в это мгновение, когда я в легком смятении уставилась на упрямую руку, боль, которая до этого вежливо ждала своей очереди, откашлялась и заявила о себе.
«Проклятье», – совершенно обоснованно подумала я. Потом, через несколько ударов сердца, которые заставили меня прочувствовать все разорванные мышечные волокна в плече и дрожь в левом бедре, я пересмотрела свой вердикт: