Аликс Харроу – Десять тысяч дверей (страница 33)
Но это был не Хавермайер. Это была миссис Рейнольдс, держащая под мышкой «Десять тысяч дверей».
Она торопливо приблизилась к моей постели. В темноте медсестра казалась крадущимся белым пятном. Она положила книгу мне под одеяло и повозилась с манжетами, расстегивая их. Я открыла рот, но миссис Рейнольдс лишь покачала головой, не глядя мне в глаза, и ушла. Замок щелкнул.
Сначала я просто сжала свое сокровище в руках, погладила пальцем полустертое заглавие, вдохнула запах дальних стран и свободы.
Потом я подвинулась в пятно лунного света, открыла книгу и сбежала.
Глава четвертая,
о любви
Сейчас в рядах интеллектуалов и утонченных особ истинная любовь не в моде. Ее принято считать слащавой сказкой, в которую верят только дети и юные девушки, сродни волшебным палочкам и хрустальным туфелькам[13]. Мне остается лишь пожалеть этих высокообразованных людей, потому что они не распространяли бы такие глупости, если бы им самим довелось испытать любовь.
Жаль, что они не были свидетелями встречи Йуля Яна и Аделаиды Ли в 1893 году. Увидев, как те, по пояс в воде, кинулись друг другу навстречу, как их глаза светились, подобно маякам, ведущим заплутавшие корабли в гавань, никто уже не смог бы отрицать существование любви. Она сияла между ними, как маленькое солнце, излучая тепло и окрашивая их лица в красный и золотой.
Но даже я вынужден признать – в любви далеко не все идет гладко. Когда Йуль и Ади наконец разжали объятия, каждому из них пришлось осознать: он стоит по пояс в море, глядя в глаза совершенному незнакомцу. Что сказать женщине, с которой ты виделся лишь однажды на заброшенном сенокосе в другом мире? Что сказать мальчику-призраку, чьи блестящие карие глаза не давали тебе покоя двенадцать лет? Они оба заговорили одновременно и тут же умолкли, запнувшись.
Потом Ади с жаром выругалась:
– Черт! – И после паузы добавила: – Черт! – Она пригладила волосы и размазала морскую воду по пылающим щекам. – Это правда ты, призрак? Как тебя зовут?
Этот вопрос был вполне естественным, однако после него солнце, сиявшее между ними, несколько померкло. Оба резко осознали, как маловероятно, что люди, не знающие даже имен друг друга, могут друг друга любить.
– Йуль Ян. – Ответ вырвался у него торопливым шепотом.
– Приятно познакомиться, Джулиан. Ты мне не поможешь?
Она махнула рукой в сторону лодки, которая, весело покачиваясь, постепенно уползала на юг. Пришлось еще какое-то время повозиться в воде, подгоняя непослушное судно к берегу, но в итоге им удалось поставить его в бухте, привязав к выступающему камню. Они работали молча, глядя друг на друга, изучая движения чужого тела, чудесную геометрию мускулов и костей, как будто пытаясь разгадать какой-то тайный шифр. Потом они вышли на берег в красных лучах заката, и им снова стало сложно смотреть друг другу в лицо.
– Ты не хочешь… у меня есть где остановиться в Городе. – Йуль подумал о своей тесной комнатушке, снятой на втором этаже в домике прачки, и пожалел, что не может предложить Ади замок или дворец – или хотя бы дорогую уютную спальню с балконом, одну из тех, которые обычно снимают путешествующие торговцы.
Ади кивнула, и они бок о бок зашагали по извилистым улицам Пламма. В узких переулках их руки порой робко соприкасались, но лишь на мгновение. Каждое прикосновение воспламеняло кожу, как чиркнувшая спичка.
Добравшись до дома, Йуль усадил свою гостью на незаправленную койку, а сам принялся метаться по комнате, расчищая пространство, складывая книги в стопки и задвигая пустые флаконы из-под чернил в углы. Ади ничего не сказала. Если бы Йуль знал ее дольше, чем несколько часов, проведенные вместе в далекой юности, он бы понял, что это очень необычное для нее поведение. Аделаида Ли была женщиной, которая не скрывала своих желаний, высказывала их без обиняков и без малейшего стыда и рассчитывала, что мир будет с ними считаться. Но теперь, сидя в захламленной комнатке, пропахшей чернилами и морем, она никак не могла подобрать правильные слова.
Помедлив, Йуль сел рядом с ней.
– Как ты попала сюда? – спросил он.
– Вышла в море через дверь на вершине горы в моем родном мире. Прости, что так долго добиралась, просто дверей в мире оказалось уж очень много. – В ее голос начали возвращаться уверенные нотки.
– Ты искала этот мир? Искала меня?
Ади посмотрела на него, наклонив голову набок.
– Конечно.
Йуль широко улыбнулся. Эта улыбка показалась Ади мальчишеской. Точно так же он улыбнулся ей в поле, когда они условились встретиться через три дня, и его переполнял головокружительный восторг от собственной удачи. Ади вдруг поняла, что нужно сделать.
Она поцеловала его, чувствуя, как радостный изгиб его губ меняет форму под ее губами, а аккуратные руки, привычные к перу и книгам, ложатся ей на плечи. Ади отстранилась, чтобы посмотреть на него – красновато-черная кожа, совсем другая улыбка, мерцающая, словно молодой месяц, серьезные глаза, – а потом рассмеялась и повалила его на кровать.
За окном комнаты Город Пламм погрузился в сладкое вечернее оцепенение, которое охватывает жителей в тихий час между ужином и ночью. За краем города шелестело Амариканское море, омывая просмоленные борта кораблей и скалистые острова, а его соленые ветра проникали через двери под другие небеса, и десять тысяч миров плясали в сумеречном танце. Но впервые в жизни ни Ади, ни Йулю не было дела до этих миров, потому что их личная вселенная сузилась до койки на втором этаже домика прачки в Городе Пламм. Они вышли из комнаты лишь через несколько дней.
Теперь, когда мы убедились, что истинная любовь существует, пришло время рассмотреть ее природу. Сама по себе она не является событием, как уверяют нас поэты; она не случается, она просто есть – и всегда была. Люди не влюбляются, они открывают любовь.
Именно этими археологическими изысканиями занимались Ади и Йуль в те дни, что они провели в домике прачки. Сперва они познавали любовь через странный и чудесный язык тела: через кожу, пахнущую корицей, розоватые следы, оставленные мятыми простынями, дельты вен на тыльной стороне рук. Для Йуля это был совершенно незнакомый язык, Ади же думала, что знала его, но теперь переучивала заново.
Но вскоре пространство между ними начала заполнять обычная речь. Душными вечерами и прохладными ночами они пересказывали друг другу истории длиной в двенадцать лет. Ади начала первой, и ее рассказ оказался волнующей сказкой о путешествиях на поезде звездными ночами и долгих пеших походах, о том, как она уходила и возвращалась, о дверях, которые прятались в сумерках, слегка приоткрытые. Йуль почувствовал, как руки сами тянутся к перу, как будто Ади была ожившим свитком из архивов, который нужно задокументировать, пока он не исчез.
Она закончила рассказом о горе Сильверхилс и о двери в море и рассмеялась, когда Йуль попытался вытянуть из нее подробности, даты и уточнения.
– Такой ерундой можно только испортить хорошую байку. Нет уж, уволь. Тебе не кажется, что пришла твоя очередь делиться своей историей?
Йуль лежал на животе на прохладном каменном полу, запутавшись ногами в простынях и перепачкав руки чернилами.
– Мне кажется, что моя история – это твоя история, – пожал плечами он.
– О чем ты?
– Я о том, что… Тот день в поле изменил меня не меньше, чем тебя. Мы оба всю жизнь гонялись за тайнами дверей по следам легенд и мифов, верно? – Йуль положил голову на руки и посмотрел снизу вверх на койку, где лежала Ади во всем своем золотистом великолепии. – С той только разницей, что я больше времени провел в библиотеках.
Он рассказал ей о своем детстве, полном грез, и юности, полной упорного труда, о своих научных публикациях (в которых он никогда не заявлял о существовании дверей и представлял их как мифологический конструкт, из которого можно почерпнуть много сведений об общественных явлениях) и о своем стремлении раскрыть истинную природу дверей между мирами.
– И что же ты выяснил, Джулиан? – Ему нравилось, как она произносит его имя: такое слитное, непривычное звучание.
– Кое-что выяснил. – Он указал на многотомное «Сравнительное исследование проходов, порталов и дверей в мировой мифологии», которое стопками лежало на столе. – Но этого мало.
Она встала и наклонилась над столом, рассматривая угловатые очертания иностранных слов на страницах. Ее кожа казалась причудливо пестрой: где-то молочно-белая, а где-то покрытая темными веснушками.
– Я знаю только, что есть такие места – что-то вроде потертостей на ткани мира, которые просто так не увидишь, если не смотреть по-особенному, – через которые можно попасть в совсем другое место. В самые разные другие места, и в некоторых из них полно волшебства. И они все время подтекают, так что их можно найти, если идти вслед за историями. Что можешь добавить?
Неужели, подумал Йуль, все ученые посвящают свою жизнь поиску ответов, которые простые люди давно нашли просто так, мимоходом? И что ему теперь делать – злиться или радоваться? Он подозревал, что Ади будет частенько вызывать у него и то и другое чувство, причем одновременно.
– Не так уж много, – сухо отозвался Йуль. – Существуют эти, как ты их называешь, потертости, где один мир перетекает в другой. Но мне пришло в голову, что эта утечка зачем-то нужна. Жизненно необходима. Двери, – объяснил он, – это перемены, а перемены – это опасная необходимость. Двери – это революции и восстания, неясности и загадки, ось, вокруг которой может вращаться целый мир. Они начало и конец каждой правдивой истории, пути, ведущие к приключениям, к безумию и даже, – здесь он улыбнулся, – к любви. Без дверей миры погрузились бы в застой, окаменели и лишились историй.