Али Смит – Компонент (страница 10)
А.
Боже.
Ясно.
Звоню в неотложку. Мне говорят, что скорая задерживается.
Я не должна этого делать, но все-таки одеваюсь. Потом сажусь в машину и еду к нему. Оставляю машину на грузовой парковке у дома и становлюсь перед входом. Дом погружен в темноту. Собака меня слышит, пару раз лает.
Отправляю отцу СМС, мол, я уже здесь.
Он отвечает:
«Не заходи может коронавирус»
Пишу в ответ:
«Я вхожу».
Он отвечает:
«Дверь на цепочке».
Я отвечаю:
«Обойду сзади и разобью окно кухни».
Он отвечает:
«Стекольщики в дефиците не глупи».
В этой чрезвычайной ситуации моего отца больше волнует остекление его дома, а не он сам.
Выкапываю половинку кирпича из клумбы в палисаднике, обхожу дом и выбиваю окно в кухне.
Еще два года назад.
Отец ждет меня на тропинке у кучи срубленных деревьев на прогалине. Сегодня у него день рождения. Он в старой своей ипостаси – в отличие от молодой его ипостаси. В воздухе пахнет свежей древесиной, а вся земля вокруг груды бревен превратилась в затоптанную грязь и усеяна щепками.
– Славно кто-то потрудился, – говорит он, похлопывая по самому верхнему бревну. – Вот это мой ровесник. Я посчитал эти… как их… Ну, ты знаешь…
– Кольца, – говорю я.
Наклоняюсь и подбираю кусок древесного нутра размером с мою ладонь. Он такой светлый и ароматный, что я подношу его к носу, а потом кладу в карман.
– Щепа от старого чурбана, – говорю я. – Интересно, на что это потом пустят.
– Уж на что-нибудь да пустят, разумеется, – говорит он.
– На дрова? – говорю я.
– Для дров слишком хороши, – говорит он. – На строительство пойдут.
– Шпалы, – говорю я. – Балки.
– Да нет! – говорит он так, будто я и сама должна понимать. – Это же бук. Быстро портится. Лучше всего для помещений. Полы, столярка. Все такое.
Я вспоминаю, что мне лучше помалкивать, просто идти рядом и со всем соглашаться.
– Хороший это материал, – говорит он.
– Меня всегда мучил вопрос, – все-таки говорю я, – разве другие деревья в лесу не бесит, когда прямо у них под носом рубят соседние деревья?
– Не мели чепухи, – говорит он.
Он оглядывается: где собака?
– Давай, – говорит он не мне, а собаке. – Пошли.
– Счастливые деревья, – говорю я.
Он меня игнорит.
Знаю, он думает сейчас о садовом центре по ту сторону леса, куда мы всегда ходим во время такой прогулки, чтобы поесть у них там сегодняшний «суп дня». Жду, что отец с минуты на минуту скажет:
интересно, сегодня там дают этот желтый рыбный суп?
Но на повороте тропинки он говорит:
– Им, деревьям, не надо переживать по поводу счастья и всей этой лабуды. Они же просто деревья.
А еще через сорок пять метров он говорит:
– Никаких «счастливых деревьев» не бывает.
– Это из стихотворения Китса[7], – говорю я. – Оно как раз об этом: зимнему дереву незачем тосковать по своей летней зелени, ведь деревья ничего не помнят и ни о чем не жалеют, и именно поэтому они счастливы, так как просто остаются деревьями и заняты тем, что пристало деревьям. Пока их, конечно, кто-нибудь не срубит.
Я минуту выжидаю, а потом говорю:
– Помнишь картину, которую я написала с таким старанием и подарила тебе на прошлое Рождество? Это визуализация стихотворения Китса, из которого взята эта строчка.
Тишина.
Потом он говорит:
– Все эти знания… ты потратила их лишь на то, чтобы всю жизнь, прости господи, рисовать слова, одно поверх другого, так что никто даже не в состоянии разобрать, что написано.
– Спасибо за критику, – сказала я.
– Как вообще понять, что там в картине есть эти слова? – говорит он. – Хоть
– Но они там есть, – говорю я. – Все они – там. Это картина о стихотворении и обо всех словах этого стихотворения.
– «Визуализация»… Да просто зеленая плита, – говорит он.
– Зеленый – единственный цвет, к которому Китс напрямую привлекает наше внимание в этом стихотворении, хотя это стихотворение и зимнее, – говорю я. – Зеленое блаженство.
– «Визуализация», – говорит он. – Если хочешь нарисовать слова стихотворения о дереве, почему бы просто не нарисовать дерево?
– Наверно, поэтому ты и бросил эту подаренную картину в гараже под старой толстовкой, – говорю я. – И эта толстовка намертво прилипла к масляной краске, и картина теперь испорчена. Ты понимаешь? Испорчена.
– Когда ты была маленькой, я часто думал: эта девочка – она, черт возьми, изменит мир. У тебя были все шансы. Но ты решила по-своему. Ты всегда решала по-своему.
– Знаешь, пап, если б я захотела, то могла бы уже десять раз продать эту подаренную картину и получила бы за нее несколько сотен фунтов стерлингов, – говорю я.
– Так забирай ее, – говорит он. – Забирай и продавай. Получи свои деньги.
– Ага, и за компанию я могу продать еще толстовку – как компонент произведения, – говорю я. – Мы с тобой могли бы открыть бизнес. Я буду писать картины, а ты их портить, и мы оба будем получать с этого прибыль.
– Бизнес? – говорит он. – У тебя? Не смеши меня.
– У меня все отлично, пап, – говорю я.
– Никакой мотивации. Никакого честолюбия.
– Другая мотивация. Другое честолюбие, – говорю я.
Мы оба знаем: сейчас мы говорим о том, что он по-прежнему считает меня, хоть мы и живем в XXI веке со всеми его новыми свободами и терпимостью, сексуально ущербной.