Алгебра Слова – Струны пространства (страница 3)

– Конечно! – с радостью подтвердил Эмиль.

– Другие? – взвинтился я. – А какое мне дело до других?

– Здрасти, – укоризненно протянул академик. – Все человечество так и живет, накапливая знания. Ты же пользуешься их открытиями и достижениями. Чужими, по сути. Так растут цивилизации.

– Мне все равно нет дела до других, – буркнул я, закусывая. – Они растут и пользоваться будут, а я? Винтиком поработал в системе, срок годности истек, и поминай как звали?

– Ты знаешь, зачем Герасим Муму утопил? – спросил Эмиль.

– А он ее утопил? – уточнил я, смутно припоминая произведение школьной литературы.

– Да.

– Велели ему, вот и утопил, крепостной он был, – ответил я, не понимая к чему Эмиль клонит.

– А Тургенев зачем про это написал? – Эмиль зашелся от хохота.

– Действительно, зачем? – я растерянно посмотрел на Эмиля, перевел взгляд на академика. – Так писатель он был, писать-то надо было о чем-то. Вот и написал о любви.

– Какой любви? – Эмиль не на шутку развеселился.

– К собаке, – я смущенно завернул пустую консервную банку в газету. – Не знаю я. Может, просто описал нравы того времени, отношения крепостных и господ. Отстаньте. Домой поехали.

– Забавные вы, ребята. Молодые. Молодость, она – вещь такая, славная. Время, когда уже не хочешь вырасти, но и о старости еще не задумываешься, то есть уже не торопишься в будущее, и еще не сожалеешь о прошлом, – академик встал. – Пожалуй, пора и честь знать. А все же, Никита, почему же тебе жаль в развитие человечества внести свой вклад?

– Потому что для человечества. Оно разовьется, а я – нет. Нет во мне благородства!!!

– Нет и нет, – мягко прикоснулся к моему плечу Эмиль. – Не кипятись. Я тебя прекрасно понимаю.

– Вряд ли. Ты у нас душа человечества! – отрезал я. Мы спускались к выходу по желто-фиолетовой лестнице. Я или мало разбавленный спирт во мне решили все-таки доказать остальным, что в альтруизме ничего благородного нет. Альтруисты действуют вовсе не вопреки собственным интересам, а исходя из них. Потому что хотят так поступать, а не потому что это полезно или хорошо для другого. Мысли мои бесповоротно запутались на середине своего полета, и я не смог их додумать и выразить, но обратился к академику: – Вот ты! Ты должен понять! Жизнь прожил, лекарства понаизобретал, на мышках понаиспытывал, пару-тройку вирусов искоренил, прививку, может, придумал. И что? Теперь что? Ходят молодые и радуются. Любят друг друга и таблетки твои глотают, чтоб меньше болеть. А ты? Тело состарилось, органы то тут, то там болят, а то и вовсе вскоре откажут! На женщину смотришь – разве не хочется тебе? А ведь, не можется, верно? Так, воспоминания только. И те – блекнут!

– Эмиль, ты до дома его доставь, а то мало ли что. Подустал парень. Надо было развести до меньшего градуса, – академик застегнул пиджак, зябко ссутулив плечи.

– Невежливо говорить обо мне в третьем лице!!! – возмутился я.

– Идите, третье лицо, проспитесь, – снисходительно улыбнулся академик и крикнул в темноту двора: – Николай! Доставь мальчишек, я пройдусь пешком.

Академик быстро скрылся по короткой липовой аллее за угол здания. Несмотря на пожилой возраст и избыточный вес, академик был всегда бодр и неутомим. И сейчас удаляющиеся шаги своим звуком в ночной тиши выдавали вполне жизнерадостного и энергичного обладателя походки.

– Чего ты на него взъелся? Оскорбил старика. Разве можно о таком говорить в лицо? – Эмиль был немного растерян и расстроен.

– Какая разница, в лицо или не в лицо. Я пример привел, почему мне за человечество не радостно. Ему радостно, что ли? Он своим таблеткам и болезням радуется, то есть тому, что у него осталось доступно для положительных эмоций. А вовсе не за человечество радеет. Вот так.

– Все это демагогия. А вот ты сейчас бесцеремонно человеку сделал, скорее всего, больно, – с грустью сказал Эмиль. – У меня вопрос: за что?

– Отвали, – я так и не нашел в себе никакого раскаяния, зато обнаружил в себе обиду, что Эмиль или академик не причинят другому вреда словами ли, делом, а я вполне могу не сдержаться. Обидно сделалось, что я не такой, как они. И мне показалось это несправедливым: почему я не могу чувствовать тоже, что и они? Эмиль понял мое состояние, и всю оставшуюся дорогу молчал. За годы совместной работы мы научились чувствовать и принимать друг друга. Он не осуждал меня сейчас. Мы просто ехали домой после нескольких тяжелых трудовых дней.

– Остановите здесь, – сказал я, когда машина приблизилась к моему дому. – Спасибо.

Эмиль выбрался из автомобиля вслед за мной.

– Ты куда собрался? У меня Марина дома, – остановил я его.

– Мне поговорить надо, – сказал Эмиль, когда водитель уехал. – Вспомни первую неудачу с этим прототипом.

– И что? – я мгновенно восстановил в уме диаграмму данных двухлетней давности.

– Мы дискретно вычисляли. Разброс большой брали. Выборку ничтожную сделали.

– Это мало влияет, – вяло отмахнулся я. – Меньше времени затратили.

– Сегодня мы закончили не пятую неудачную попытку. А первую. Я брал именно те промежутки, которые тогда нам казались незначительными.

– Не понимаю тебя, – у меня слипались глаза от усталости, а любая информация вообще перестала обрабатываться мозгом, который жаждал полнейшего отключения, желательно на удобной подушке.

– Совмещай в башке своей две диаграммы! Первую и пятую! В одну! – выкрикнул Эмиль, потом осекся и понизил голос. – Плавающее отклонение какое? Какое, я тебя спрашиваю?!

Я через пару секунд пораженно вымолвил:

– Постоянная величина получается.

– Вот.

Я закурил.

– Когда мы квартиры от института получили? После того, как расписались в неудаче. Машину служебную нам дали, оклад подняли. Премию выплачивают регулярно. И давайте, ребята-дураки, дальше изыскивайте. А мы за вами последим, да все, что нужно, прикроем. Или продадим. Ты представь, насколько экономнее стало бы генерировать ток? И где это все? Никаких трудов, никаких внедрений я не вижу. В комиссии не идиоты сидят, они, конечно же, все поняли. Но нас за баранов держат.

– Вот и радей за человечество, развивай его, строй цивилизацию, – позлорадствовал я. – В нашем государстве это точно не прошло. За бугор куда-нибудь отдали твою идею. Порадуйся за какие-нибудь чужие электростанции. Давай же, гений!

– Не радостно, что-то, – сознался Эмиль упавшим тоном. – Иди, отсыпайся.

– Что ты будешь делать? – с тревогой спросил я Эмиля. Мне неожиданно подумалось, что, если он «взбрыкнет» и начнет докапываться до истины, то ему несдобровать.

– Не знаю, – потер он переносицу. – Спать пойду. Как по рукам треснули, ничего делать неохота дальше. Почему все нечестное такое, а?

– А зачем Герасим Муму утопил? – совсем не к месту вспомнил я.

– Чтобы свободным стать. Мне сейчас тоже хочется свое дело утопить и больше к нему не возвращаться. Чтобы потом руки не опускались, и душа не болела. Но человек без привязи, что веревка в поле. Так и норовит за что-нибудь зацепиться. А мне больше и не за что.

– У тебя родители, жена, дети, – опешил я.

– Это фон, – признался Эмиль. – Как течение в море. Есть оно и есть. Нет его и не надо. Понесло, как щепку с рождения, вот и плыву. У меня только мой ток был. И все. Пока.

Плотная, коренастая фигура Эмиля неторопливо удалялась от меня: широкие плечи поникли, голова понурена; сжатые кулаки в карманах брюк, наверняка, ногти впились в ладони; всегда ясное выражение лица приобрело жесткость, мечтательность сменилась на обыденное созерцание дороги под ногами. Вот так желанный результат оборачивается в нечаянное страдание. И молодая горячность, как раскаленный металл впервые опускается в проточную воду остужаться. Так, наверное, обтесывает людей под себя застоявшееся общество, в котором и для которого должен жить человек.

А ведь еще час назад Эмиль смеялся и шутил в присутствии академика Коростылева, уже зная о предательстве института.

Любые наши эксперименты всегда проверяло множество инстанций, собирались лучшие профессорские комиссии, которые затем выносили решения. И, если мы с Эмилем могли что-то недоглядеть или чуть-чуть недодумать ввиду не слишком большого опыта или отсутствия необходимого для испытаний оборудования, то этого не могли сделать те, кто контролировал нашу деятельность.

Сейчас стало ясно: после создания Эмилем первого упрощенного варианта прототипа установки по увеличению мощностей по генерации переменного тока, мы жестоко ошиблись, признав нежизнеспособность идеи. И только спустя два года упорный Эмиль, проведя испытания на пятом, очередном варианте, понял, что первый – был гениален. Это понятно было и руководству института, которое два года назад нам с Эмилем выделило по квартире и обеспечило служебным транспортом.

Потянуло предрассветной прохладой. Побледнел прозрачный день. Слепые окна серых пятиэтажек мрачно дремали в «спальном» районе спящего города. Еще немного, и начнут распеваться птицы, потеплеет под безоблачным небом ветер, и оживет янтарная субстанция, лежащая в основе строения материи, которую так любит Эмиль.

Я глубоко затянулся, и синий дым, неторопливо клубящийся вверх, был атакован мощной струей побелевшего табачного дыма.

Стараясь не разбудить Марину, я бесшумно проник в ванную, чтобы принять душ. Объяснять ей в данный момент, почему меня не было трое суток, мне не хотелось. Я вообще не любил никому ничего объяснять. Она прекрасно знала, что я в институте оформлял финальные расчеты мощностей. И подобные отсутствия стали в последнее время нередкостью.