Альфред Розенберг – Политический дневник (страница 4)
– с начала февраля по конец июля 1943 г.; с середины августа по конец декабря 1943 г.
– с января по конец мая 1944 г.; с июня по конец июля 1944 г.; с сентября по конец октября 1944 г.
Разумеется, эти лакуны можно объяснить и леностью Розенберга, который не всегда мог заставить себя вести дневник, на что сам жаловался. Утеряны также все прилагаемые документы, о которых упоминает Розенберг (частично они сохранились в других источниках). В некоторых случаях отсутствуют отдельные листы – текст обрывается на середине предложения. И все же как минимум самые крупные лакуны – 1935–36 и 1942 г.г. заставляют заподозрить, что существовали еще какие – то фрагменты дневника, которые, возможно, не попали после войны в руки Кемпнера.
Данное издание включает в себя перевод как изданных в 1956 г. Серафимом фрагментов за 1934–35 г.г., так и материалов из архива Кемпнера за 1936–44 г.г., ныне доступных на интернет – странице USHMM. Комментирование осуществлялось независимо от появившегося в апреле 2015 г. немецкого издания[57], однако после его выхода мы сочли возможным добавить, опираясь на него, несколько десятков комментариев, в основном, о персонах, которые не были нами идентифицированы или были идентифицированы неверно[58]. Такие комментарии обозначены в тексте как [*][59].
1934 год
14.5.[19]34
Я не вел дневник пятнадцать лет, поэтому многие исторические для дня сегодняшнего события канули в Лету. Сейчас мы находимся в самой гуще нового исторического процесса, который будет иметь решающее значение для будущего. Я ощущаю свою сопричастность к нему главным образом по двум вопросам: борьба за Англию[60] и утверждение нашего мировоззрения вопреки всем врагам. При этом нынешние наблюдения будут обширно дополняться материалом из 1933 года.
4.5. я провел полтора часа у фюрера, докладывая ему об исходящей из общего центра работе в Москве и М[инистерстве] и[ностранных] д[ел]. Ф[он] Хассель[61] пишет из Рима, что Гёмбёш[62] сказал ему, мол, я и Хабихт[63] неприемлемы с внешнеполитической точки зрения, «нужно заменить их профессионалами» (несомненный вымысел, но вполне в духе «работы» ф[он] Папена[64], который во время своего визита в Будапешт заявил, что Р[озенберг] не играет более никакой роли и с ним покончено). Далее М[инистерство] и[ностранных] д[ел] размножило и распространило негативный отзыв обо мне в «News Chronicle». На меня работает один чиновник в римском посольстве[65], и я непрерывно получаю всю нужную информацию. Для характера свежеиспеченного «соратника»[66] Хасселя показательно, что он отослал курьером «дорогому д[окто]ру[67] Геббельсу» жалобу на меня, но, узнав о том, что фюрер дал мне новое назначение, приказал изъять письмо из курьерской почты! М[инистерство] и[ностранных] д[ел] действительно сохранило себя на удивление непорочным, как написал консул Егер[68] Пёнсгену[69].
Фюрер спрашивал меня, сможем ли мы сдерживать французов до осени и далее, что можно было бы предложить Польше в качестве обязательства, не следует ли активнее выступить в поддержку Японии[70]… Он изложил свои – предварительные – мысли на этот счет. Я сказал, что даже если англичане пока не приняли решения, [наша] открытая ориентация на более чем неудобную им Японию может их заставить полностью принять сторону Франции. Токио видится Англии более опасным для себя, чем Москва – мнение, неоднократно высказанное мне британскими офицерами совершенно всерьез. В остальном английское доверие [к нам] сильно пострадало из-за случаев вроде истории с полковником Хатчинсоном[71] и графом Бернсторфом[72]. Х[атчисон] встретился с Б[ернсторфом] в Берлине и, отвечая на его вопросы, сказал, что ему крайне импонирует созидательная работа третьего рейха. Б[ернсторф] возразил: за этим последует колоссальная катастрофа.
Фюрер заявил, что если это высказывание подтвердится, то Б[ернсторфа] ожидает суровое наказание. Он все еще верит в добрую волю Нейрата, но само М[инистерство] и[ностранных] д[ел] представляется ему «сборищем заговорщиков». Потребовалось полгода, пока ему удалось отправить Кюля[73] в Шанхай (дело Михельсона[74]), и он сожалеет, что все еще связан обещаниями, данными им при образовании кабинета, согласно которым армией и М[инистерством] и[ностранных] д[ел] распоряжается рейхспрезидент. Армия благодаря Бломбергу[75] в порядке, а вот М[инистерство] и[ностранных] д[ел] нет. Впрочем, как ему видится, Старик[76] не переживет этот год (то же парой дней позже сказал мне Руст[77]). Тогда надо будет пару дюжин этих «заговорщиков» засадить за решетку.
В вопросе колониальной политики он всецело поддерживает мою позицию: достойное чествование, но не в масштабах, которые можно трактовать как «начало новой колониальной политики»[78].
В заключение фюрер поблагодарил меня за мою работу многократным рукопожатием.
Здесь побывал капитан Бартлетт[79] с Бристольского авиамоторного завода с рекомендательным письмом от командира эскадрильи Уинтерботэма[80] из Air Ministry. Он хочет привезти сюда новый, еще секретный мотор. Подчеркивает, что это первый случай, когда министерство дало ему сопроводительное письмо. Я через Обермюллера[81] организую для него завтрак, в котором примут участие главные конструкторы сухопутных войск, флота и люфтваффе. Наша полуторагодовая работа принесла плоды, так как тем самым британский авиационный генштаб дал свое официальное разрешение на развитие немецкой воздушной обороны.
С 27.2. по 6.3. майор У[интерботэм] был здесь «в отпуске». Я повел его вместе с Рейхенау[82], Лёрцером[83], Гессом[84] и двумя командорами к фюреру. Майор У[интерботэм] передал привет от британских летчиков. Фюрер сказал, что авиация была подлинно рыцарским родом войск в мировой войне. И все же англичане были опасным врагом, так как немцам пришлось собрать ⅔ своей авиации на Английском фронте. Переходя к актуальным темам, фюрер выразил свое убеждение в том, что хотя французская авиация численно явно превосходит британскую, более сильной является последняя. Впрочем, он был бы за существенное усиление английской военной авиации, и вот почему: для обороны Германии он должен требовать определенную квоту в зависимости от авиафлота стран – соседей. Сейчас эта квота, вероятно, приближается к размеру британского авиафлота, что ему не по душе, так как на это начнут так или иначе намекать. Англия может удвоить свою военную авиацию и даже более того, это следует лишь приветствовать.
Беседа прошла более чем уд[овл]етворительно, и У[интерботэм] представил в Лондоне блестящий отчет (смотри служебную записку[85]). Я поехал с У[интерботэмом] и Роппом[86] в Веймар, чтобы он получил впечатление о стиле наших собраний. Потом в дом Гёте, потом в архив Ницше[87], завтрак у 80–летней, но сохранившей крайне живой ум госпожи Фёрстер – Ницше[88], затем посещение нашей школы в Эггендорфе, где тюрингские бургомистры, юристы и проч. совместно преподают. Короткая речь о том, что мировоззренческое обучение – наш долг. Это всё, настроение в провинции, произвело на У[интерботэма] неизгладимое впечатление – поскольку так отличалось от пропаганды любого рода.
Только что пришло письмо от кап[итана] Бартлетта, в котором он благодарит нас за прием. В среду Лёрцер вернется из Англии.
Визит персидского посланника. После недолгого вступления он жалуется на статью в «Байр[ише] штаатсцайтунг», в которой Реза Хан[89] и Требич – Линкольн[90] упомянуты в одном ряду. Порекомендую в Мюнхене опубликовать извинение.
Последние дни были заполнены переговорами с Рустом (которому я рекомендую многих профессоров и с которым обсуждаю организацию женского университета), с Трудовым фронтом[91] и бедами в области культуры, возникшими из-за существующей [политической] дезориентации.
Только что пришел перевод статьи из «Times» от 9.5., в которой на меня опять нападают, причем – как сообщает Ропп – после консультации Foreign Office с нашим посольством в Лондоне, о чем он узнал сегодня от своих хорошо осведомленных английских друзей. Все это более, чем вероятно.
15.5.[1934]
Доклад о внешней политике у фюрера. Передаю ему мою короткую докладную записку о будущих очертаниях немецко – английских отношений, которую он немедленно читает и одобряет[92]. Затем обширный меморандум об экспансионистской политике Японии, фюрер сразу же приказывает Брюкнеру[93] положить документ на его ночной столик, так как весь этот комплекс вопросов его сейчас особенно интересует. Предоставляю письмо Хатчинсона о поведении Бернсторфа. Фюрер читает его и говорит: «Что же следует сделать с этой свиньей?» Я: «Если спросить Б[ернсторфа], он, конечно, станет все отрицать. Кстати, его мне особенно хвалил Родд[94], английский представитель Б[анка] м[еждународных] р[асчетов][95], этот же Родд был нашим главнейшим оппонентом». Г[итлер]: «Я не хочу вести тяжбу со Стариком, чтобы не омрачать ему последние дни. Но затем вся камарилья должна быть выметена разом. Б[ернсторфа] надо будет тогда сразу же арестовать. Пожалуйста, соберите сведения о наших посольствах. Наибольшие трудности доставляет мне Кестер[96]. Прежде он трубил, что, мол, Гитлер означает войну, теперь он не может быть нашим посланником».
Затем я докладываю еще и о статье в «Times». Он пожимает плечами: везде одно и то же.