Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 23)
Мы вступили в область пальм — Дар-эль-Магас[61]. Горные цепи Баттн-эль-Хаджара исчезли, плоские берега уступают место плоскодонным нивам, и по окраинам пустыни растут обширные пальмовые леса, тянущиеся на многие мили. На этих пальмах зреют драгоценные плоды, известные всему миру; берега оживлены присутствием тропических птиц, и между пернатыми жителями этого края орнитологу является много нового и приятного.
Здесь в первый раз появился великолепный огненный зяблик (
Вследствие страшного ветра и двух бессонных ночей у меня разболелась голова. Реис Беллаль непременно захотел меня вылечить симпатическим средством, которое вообще в большом почете у арабов. Он подошел ко мне, выделывая всевозможные жесты, крепко прижал мне висок пальцами правой руки, потом, бормоча про себя молитвы, накладывал в известном порядке пальцы своей левой руки в мою ладонь. Наконец он сжал мою голову в своих руках, поплевал себе на левую руку и несколько раз похлопал ею по полу. Не знаю, этому ли удивительному врачеванию или ослаблению ветра следует приписать это действие, но только после полудня моя головная боль действительно утихла.
Девятое декабря. Полный штиль. Барон ушел на охоту; я лежал в трюме, испытывая первые пароксизмы тамошней лихорадки; озноб потрясал меня с головы до ног. Как вдруг на палубе нашей барки поднялись дикие крики, которые вскоре сделались для меня невыносимы. Наш служитель Идрис объяснил мне, что люди очень сердиты на барона за то, что он не возвращается, между тем как уже поднялся попутный ветер. Чтобы поскорее пуститься в дальнейший путь, отрядили за бароном в погоню матроса Абд-Лилляхи (или Абд-Аллу). Это тотчас показалось мне подозрительным: Абд-Лилляхи всем был отлично известен как самый злой, грубый и сердитый человек. Через несколько минут послышался голос барона, звавшего на помощь, и я увидел его на берегу: он отчаянно боролся с нубийцем, который отнимал у него охотничье ружье. Если бы нубийцу удалось овладеть оружием, он, наверное, убил бы моего товарища, поэтому я, не медля ни мгновения, поспешил по возможности предупредить несчастие. Я схватил свое ружье и стал целиться в нубийца; но борцы так часто меняли положение, что я никак не решался спустить курок, опасаясь задеть барона. Наконец он вырвался, я прицелился, но не успел выстрелить, как противник упал весь в крови: барон ударил его кинжалом в грудь. Тогда он рассказал мне все как было. Абд-Лилляхи наскочил на него в сильнейшей ярости, осыпал его ругательствами, насильно потащил к барке и тут же на берегу начал бить. Барон рассердился, перекинул ружье на руку и хотел ударить нубийца прикладом, но тот бросился на него, как зверь, схватил его за горло, обозвал христианской собакой и «неверным» и пригрозил застрелить из ружья, которым силился овладеть. От такого человека можно было всего этого ожидать, и потому барон имел полнейшее право защищаться так, как он защитился. Невозможно описать, что за шум поднялся у нас вследствие этого. Прислуга ревела во все горло, клялась отомстить и гурьбой повалила к патеру Рилло. Этот иезуит был настолько низок, что не только признал нубийцев правыми, но даже постарался восстановить их еще больше против нас — еретиков. Позвали дона Анджело, миссионерского врача (который, сказать мимоходом, имел самые туманные понятия насчет возможности прибегать к медицине), и приказали ему освидетельствовать «бедного раненого» и перевязать его. Само собою разумеется, что эти христианские меры еще больше ожесточили народ и придали ему дерзости. Реисы с зверским ревом объявили, что нашу барку тут оставят, а с нами сами расправятся. Дело шло к сражению не на жизнь, а на смерть; мы привели оружие в наилучший порядок и на следующее утро, когда лоцманы возобновили угрозы, мы приказали им исполнять свои обязанности, обещали прибегнуть к покровительству правителя Донголы и требовать у него суда и наконец поклялись, что всякого, кто с недобрым намерением приблизится к нашей барке, тотчас застрелим. Наша энергия возымела желаемое действие. Матросы, ворча, повиновались нашим повелениям и принесли повинную. Рана Абд-Аллы была не опасна. Удар кинжала был бы, вероятно, смертелен, но, к счастью, попал на ребро, которое задержало лезвие. Когда миновала первая сильная лихорадка — обычное следствие раны, — нубиец вскоре выздоровел. Так как он потом изъявил готовность отложить всякую вражду, то барон дал ему за увечье три серебряные монеты и тем покончил дело к обоюдному удовольствию. Впоследствии иезуиты постарались представить поступок моего товарища в очень дурном или, по крайней мере, в двусмысленном свете, вменяя ему в преступление защиту своей личности, что я долгом считаю опровергнуть. Он поступил так, как всякий поступил бы на его месте. В этих странах убийство вовсе не такой редкий случай, чтобы человек не должен был прибегать к самым крутым мерам, когда ему угрожают смертью. К вечеру мы пристали к правому берегу близ утесистых гор Наури. Еще издали виднеются эти две конические скалы, подымающиеся более чем на 400 футов над уровнем равнины. Народное предание говорит, что в старину обе эти горы были соединены. Это окаменевшие великаны: наибольший из них — Науэр — был муж, а другой — жена его, Кисбетта. Они поссорились, и Науэр на 500 шагов удалился от Кисбетты. Но так как при этом пояс, соединявший обоих супругов, порвался, то они и не могут больше сойтись. Под поясом разумеют уступ, равномерно огибающий обе горы. Это примитивное сказание показывает, насколько нубийская поэзия отстала от арабской. В настоящее время в расселинах Джебель-эль-Наури живут многие сотни пар голубей, которые безнаказанно грабят жалкие нивы бедных барабров. На этих жадных хищников только и есть одна управа — это пара соколов, которые угнездились в трещине на самой вершине скалы.
С этих пор мы стали двигаться гораздо быстрее. В Дар-эль-Магассе Нил уже совсем свободен от подводных скал, и мы без всяких задержек с каждым днем все более приближались к главному городу Донголы. 12 декабря еще один случай на короткое время нарушил спокойствие нашего чрезвычайно приятного плавания по Нилу в пальмовой области Донголы, которая по сравнению с печальными пейзажами Батн-эль-Хаджара показалась нам роскошно обработанной. Наскочив на последние подводные скалы, какие должны были встретиться на пути, реис сломал руль нашей лодки. Хотя эту беду с грехом пополам тотчас поправили, однако потеря была так чувствительна, что при сильном напоре ветра волны хлестали через борт и барка едва-едва держалась. 14 декабря реис Беллаль остановился у своего жилища, угостил нас пальмовым вином[62] и распростился с нами. Мы поплыли дальше и в полдень причалили к большому, хорошо обработанному и густо заселенному острову Арго, который когда-то управлялся своим собственным королем. Тут жил владелец нашей барки. Он посетил нас и принес нам в дар откормленную овцу и кувшин коровьего масла, которое в здешнем краю всегда бывает в жидком виде. На следующий день мы прибыли в Донголу-эль-Урди, пробыв в пути от Вади-Хальфы до Донголы всего 27 дней.
Город Донгола, в простонародье ошибочно называемый эль-Урди (т. е. лагерь), выстроен, судя по плану натуралиста Эренберга, на месте небольшого селения Акромар; вначале город служил укреплением туркам, которые только недавно завоевали эту область. Донгола совсем незначительное местечко, имеющее несколько плохих базаров[63] с очень немногочисленными товарами да несколько кофейных домов и водочных лавок. Впрочем, здесь резиденция турецкого мудира, то есть губернатора области.
Во время нашего пребывания губернатором был Муса-бей[64], очень ловкий, начитанный турок; впоследствии мы встретили его опять в Хартуме, где он под управлением Лятифа-паши играл самую ничтожную роль. Вскоре после нашего приезда он сделал миссионерам визит, который мы отдали ему через несколько дней. В Северо-Восточной Африке вошло в обычай, что городские обыватели делают первый визит новоприезжим. Такой визит можно отдать или не отдать — по усмотрению. Для иностранцев этот обычай весьма приятен.
В первое воскресенье после нашего прибытия, 19 декабря, патер Рилло отслужил обедню на арабском языке в здешней коптской капелле. В церковь стеклось огромное множество народу. Возвращаясь оттуда, Рилло принес с собою булочку (просфору), употребляемую коптами-христианами во время их богослужения. Эта булочка была только что испечена из пшеничной муки, кругла, около дюйма вышиной и до трех дюймов в поперечнике; на поверхности ее отпечатан пятикратный иерусалимский крест.