Альфред Бестер – Тигр! Тигр! (страница 68)
— Это кровавые деньги.
— За что?
— Не хочу говорить об этом.
— С тобой все в порядке?
— Нет.
— Могу я тебе помочь?
— Нет.
Наступило молчание. Потом Джизбелла произнесла усталым голосом:
— Ты согласен на предложение Гулли?
— Я? Нет. Пустой номер.
— На «Номаде» должно быть что-то ценное. Иначе Дагенхем не преследовал бы Гулли.
— Я все равно пас. А ты?
— Тоже. Не желаю больше иметь ничего общего с Гулли Фойлом.
Снова наступило молчание. Потом Куатт спросил:
— Значит, я возвращаюсь домой?
— Тебе несладко пришлось, да, Сэм?
— Я тысячу раз думал, что вот-вот сдохну, нянчась с этим тигром.
— Прости, Сэм.
— Я бросил тебя, когда ты попала в беду в Мемфисе.
— Это было только естественно.
— Мы всегда делаем то, что естественно, хотя иногда не следовало бы.
— Я знаю, Сэм. Знаю.
— А потом проводишь остаток дней, пытаясь отквитаться… Пожалуй, я счастлив, Джиз. Сегодня ночью я сумел отдать долг. Могу я теперь вернуться домой?
— Назад в Йобург, к спокойной жизни?
— Да.
— Не оставляй меня одну, Сэм. Я стыжусь себя.
— Почему?
— Жестокость к глупым животным.
— Что это значит?
— Не обращай внимания. Побудь со мной немного. Расскажи мне о счастливой жизни. Что такое счастье?
— Ну, — задумчиво произнес Куатт, — это иметь все, о чем мечтал в детстве. Если в пятьдесят у тебя есть все, о чем мечтал в пятнадцать, это счастье. А мечтал я…
И Куатт описывал символы, цели и разочарования своего детства, пока из операционной не вышел Бэйкер.
— Ну как? — нетерпеливо спросила Джизбелла.
— Все. С наркозом я мог работать быстрее. Сейчас его бинтуют.
— Он ослаб?
— Разумеется.
— Когда снимут бинты?
— Через пять-шесть дней.
— Лицо будет чистым?
— Я полагал, тебя не интересует его лицо, дорогая… Оно должно быть чистым. Не думаю, что я пропустил хоть пятнышко. Можешь восхищаться моим мастерством, Джизбелла… и моей проницательностью. Я собираюсь поддержать затею Фойла.
— Что?! — Куатт рассмеялся. — Ты так рискуешь, Бэйкер? Я считал тебя умнее.
— Не сомневайся. Под наркозом он заговорил… На борту «Номада» — двадцать миллионов в платиновых слитках.
— Двадцать миллионов!
Лицо Куатта побагровело. Он повернулся к Джизбелле, но та тоже была в ярости.
— Не смотри на меня, Сэм. Я не знала. Он и мне не сказал. Клялся, что понятия не имеет, почему Дагенхем его преследует… Я убью его. Я растерзаю его своими собственными руками и не оставлю ничего, кроме черной гнили. Он
Дверь операционной открылась, и две сестры выкатили носилки, на которых, слегка подергиваясь, лежал Фойл. Голова его была одним сплошным кулем.
— Он в сознании? — спросил Куатт.
— Этим займусь я, — вспыхнула Джизбелла. — Я буду говорить с этим… Фойл!
Фойл слабо отозвался сквозь марлевую повязку. Когда Джизбелла в бешенстве втянула воздух, одна стена госпиталя вдруг исчезла, и оглушающий взрыв повалил их с ног. Здание зашаталось. В образовавшийся проем хлынули люди в форме.
— Рейд! — выдохнул Бэйкер. — Рейд!
— Боже всемогущий! — Куатт задрожал.
Солдаты заполнили здание, крича:
— Фойл! Фойл! Фойл!
Со слабым хлопком исчез Бэйкер. Бросив носилки, джантировал обслуживающий персонал. Фойл хныкал, немощно шевеля руками и ногами.
— Это рейд! — Куатт встряхнул Джизбеллу. — Беги, девонька, беги!
— Мы не можем оставить Фойла! — крикнула Джизбелла.
— Очнись, девонька! Беги!
— Мы не можем его бросить.
Джизбелла схватила носилки и помчалась с ними по коридору. Куатт тяжело бежал рядом. Крики стали громче:
— Фойл! Фойл! Фойл!
— Оставь его, ради бога! — молил Куатт. — Пускай он достанется им.
— Нет.
— Ты знаешь, что это для нас?.. Лоботомия, Джиз!
— Мы не можем бросить его.
Они завернули за угол и врезались в толпу вопящих пациентов — людей-птиц с трепещущими крыльями, тащившихся подобно тюленям русалок, гермафродитов, гигантов, пигмеев, двухголовых близнецов, кентавров и мяукающих сфинксов. Все они в ужасе выли и цеплялись за Джизбеллу и Куатта.