Альфред Бестер – Тигр! Тигр! (страница 29)
— Конечно, однако от тебя я их не приму. Я не позволю щупачу опозорить нас всех, заложив пациента перед судом.
— Если ты его не прищучишь, можешь слететь со своего поста.
— А и пусть. Я хочу распутать дело, мне нужен Рейх… но не любой ценой. На простой орбите легко курс держать, а попробуй сохрани верность Обету, когда двигатель шкворчит. Кому знать, как не тебе. У тебя духу не хватило, и посмотри, в кого ты превратился…
— Но, Пауэлл, я хочу тебе помочь!
— Ты не сможешь мне помочь. Не ценой преступления против морали.
— Но я был его пособником! — завопил Тэйт. — А ты меня отпускаешь. Разве это не преступление против морали?
— Вы только посмотрите, как он рвется навстречу Разрушению! — рассмеялся Пауэлл. — Нет, Гас. Мы тебя прищучим, когда доберемся до Рейха. Но через твое посредство я до него добираться не хочу. Я все сделаю так, чтобы не презреть Обет.
Он повернулся и ушел во мрак. Приближаясь к двери, он выжидал, поведется ли Черч. Он задумал и разыграл всю сцену ради этого решающего момента… но пока рыбка не спешила на крючок.
Когда Пауэлл открывал дверь, наполняя помещение холодным серебристым уличным светом, Черч внезапно окликнул его:
— Минутку.
Пауэлл остановился, силуэт его очертился на фоне дверного проема.
— Да?
— Ты что это вменяешь Тэйту?
— Обет, Джерри. Тебе следовало бы его помнить.
— Позволь, я тебя прощупаю.
— Пожалуйста. Я весь нараспашку.
Пауэлл снял большую часть блоков. Чего Черчу открывать не следовало, то он аккуратно затемнил и замаскировал косвенными ассоциациями и калейдоскопическими мысленными рисунками, но Черч, конечно, даже ничего не заподозрит.
— Не знаю, — произнес Черч наконец. — Не могу собраться с мыслями.
— Отчего же, Джерри? Я тебя не прощупываю.
— Ты, Рейх, пушка, все это. Господь свидетель, Пауэлл, ты и вправду чистоплюй-Проповедник, но мне кажется, что разумно будет довериться тебе.
— Это приятно, Джерри. Но я предупреждал тебя, что обещать ничего не могу.
— Может, ты не из тех, кто обещания дает. Может, корень моих бед в том, что я вечно слушал тех, кто обещания дает, а не тех…
В это мгновение неусыпный телепатический радар Пауэлла уловил смерть на улице снаружи. Он развернулся и захлопнул дверь.
Ломбард затрясся противной дрожью, которая быстро перешла в устрашающую вибрацию. Пауэлл пнул ногой лампочку и потушил ее.
Черч судорожно вздохнул и прыгнул во тьму. Пауэлл схватил Тэйта за трясущуюся руку.
Он подбросил Тэйта к потолку и подскочил сам, уцепившись за стальные паучьи лапы люстры. Трое повисли в пространстве, вне досягаемости смертоносной вибрации, которая поглотила помещение… вибрации, возбуждавшей колебания распада во всем, что соприкасалось с полом. Стекло, сталь, камень, пластик… все протяжно скрежетало и разлеталось на куски. Было слышно, как скрипит пол и отзывается громоподобным рокотом потолок. Тэйт издал стон.
Тэйт отключился. Пауэлл чувствовал, как теряют контакт с реальностью синапсы его мозга. Он послал зов на нижние уровни сознания Тэйта:
Дверь ломбарда приоткрылась. Внутрь искательно скользнул острый, как бритва, луч фонаря. Луч выхватил из мрака красновато-серую широкую лужу останков — плоти, крови и костей, задержался секунды на три и погас. Дверь затворилась.
— Порядок, Джерри. Они снова подумали, что я погиб. Теперь можешь начинать истерику.
— Пауэлл, я не могу спуститься. Я не могу наступить на…
— Я не виню тебя за это. — Пауэлл, придерживаясь одной рукой, ухватил другой Черча и раскачал его в направлении конторки. Черч улетел в пустоту, обрушился на конторку и затрясся. Пауэлл последовал за ним и сам с трудом подавил приступ тошноты.
Образ улыбающегося кота.
Черч глубоко вздохнул и внезапно взорвался:
— Сукин сын! Гребаный сукин сын!
— Джерри, успокойся. Рейх сражается за свою жизнь. Не стоит ожидать от него чрезмерной щепетильности.
— Ну, я тоже сражаюсь, а этот ублюдок захотел решить мою судьбу за меня. Пауэлл, приготовься. Я раскрываюсь. Я тебе все выкладываю.
После страшной гибели Тэйта, закончив разбираться с показаниями Черча и возвратясь из полицейского управления, Пауэлл рад был увидеть в своем доме светловолосую озорницу. Барбара д’Куртнэ держала в правой руке черный мелок, а в левой — красный. Она энергично царапала ими по стенам, высунув язык и щуря темные глаза от усердия.
— Бэб! — воскликнул он шокированно. — Ты что делаешь?
— Рифоваю кайтинки, — прошепелявила она, — кляфные кайтинки для папы.
— Спасибо, солнышко, — сказал он. — Приятно это услышать. А теперь иди сюда, посиди с папой.
— Не, — ответила она, продолжая малевать.
— Ты моя девочка?
— Ага.
— А разве моя девочка бывает непослушной?
Барбара обдумала это возражение.
— Не, — ответила она, положила мелки в футляр, опустилась на кушетку рядом с Пауэллом и взяла его руки своими, выпачканными в мелу.
— Барбара, ну правда, — пробормотал Пауэлл, — меня начинает беспокоить, что ты шепелявишь. Может, тебе скобки на зубы поставить?
Он не вполне шутил. Тяжело было постоянно напоминать себе, что рядом с ним в действительности взрослая. Он заглянул в темные глубокие глаза. Те блестели, как пустой хрустальный бокал в ожидании, когда его наполнят вином.
Он медленно прозондировал пустующие уровни сознания, опустился в турбулентную зону подсознания, затянутую грозными тучами, словно обширная темная туманность. За тучами блеснул слабый свет, изолированный, какой-то подростковый, уже успевший полюбиться. Но сейчас, проложив себе путь вниз, он отметил, что слабый просверк этот трансформировался в бледную спикулу звезды, запылавшей с жарким ревом, будто новая.