Альфред Бестер – Тигр! Тигр! (страница 112)
— У пацана спроси. Он гений. Он наверняка такие фокусы проворачивает, что Дик Трэйси бы в ступор впал.
— И как же он убил его?
— У пацана спроси. Он гений.
— Ирод, я боюсь.
— И я. Хочешь выйти из игры?
— Не вижу, как. Если мальчишка опасен, нужно найти его.
— Долг перед обществом, да?
— Типа того.
— А я вот еще помню о деньгах.
Они вернулись на Мэпл-Парк-роу, в четырехквартальный сектор, отведенный Джо Дэвенпорту. Осторожно, почти воровато, разделились и стали прочесывать территорию друг другу навстречу; один дом с первого этажа до последнего, квартиру за квартирой, потом вниз и в следующий. Работа была медленная и изматывала. Время от времени они замечали друг друга далеко вниз по улице, когда перебирались из одной унылой пятиэтажки в другую. Вот мелькнул Уолтер Ирод еще раз и пропал, и больше Уорбек его не встречал никогда.
Он сидел в машине и ждал.
Он сидел в машине и трясся.
— Пойду в полицию, — бормотал он себе под нос, отлично зная, что никуда не пойдет. — У мальчишки оружие. Изобрел что-нибудь. Какую-нибудь глупость, в стиле своих дружков. Особый фонарик, чтобы по ночам играть в марбл, а еще им можно убивать. Машинка для игры в шашки, наделенная гипнотической силой. Построил себе банду роботов-гангстеров, чтобы играть в ковбоев и разбойников, и они позаботились об Ироде с Джо. Он ребенок-гений. Он опасен. Смертельно. Что же мне делать?
Обреченный вылез из авто и поплелся по улице в сторону половины сектора, где исчез Ирод.
— Интересно, что произойдет, когда Стюарт Бьюкенен вырастет? — размышлял он вслух. — Когда они все вырастут? Томми, Джордж, Энн-Мэри и ленивая Этель? Почему я не спасаюсь бегством? Что я вообще тут делаю?
На Мэпл-Парк-роу опускались сумерки. Старухи сложили складные стульчики и удалились с ними, словно арабские кочевники. Припаркованные машины остались. Стикбольные матчи закончились, но под разгоравшимися фонарями начинались новые игры… с бутылочными крышками, картами и покоцанными монетками. В небе сгущалась пурпурная городская дымка, и сквозь нее сияла яркая искорка Венеры, следуя за солнцем под горизонт.
— Он наверняка осознает свою мощь, — сердито бормотал Уорбек. — Он наверняка понимает, как опасен. Потому и убегает. Вина. Потому и уничтожает нас, одного за другим, а сам улыбается, находчивый пацан, злобный гений убийства…
Уорбек остановился посередине Мэпл-Парк-роу.
— Бьюкенен! — завизжал он. — Стюарт Бьюкенен!
Ребята, игравшие поблизости, бросили свое занятие и стали глазеть на него.
— Стюарт Бьюкенен! — срывался в истерике голос Уорбека. — Ты меня слышишь?
Его дикие вопли разносились по улице. Прекратилось еще несколько забав. Обычные и цепные салочки, игры в светофор и квадрат.
— Бьюкенен! — вопил Уорбек. — Стюарт Бьюкенен! Выходи! Выходи, где бы ты ни был!
Мир застыл в неподвижности.
В переулке между двести семнадцатым и двести девятнадцатым домами по Мэпл-Парк-роу Стюарт Бьюкенен, прятавшийся за нагромождением мусорных баков, услышал свое имя и пригнулся еще ниже к земле. Ему было десять лет, он носил свитер, джинсы и кроссовки. Он обратился в слух и был твердо настроен не даться
— Звездочка светлая, звездочка ранняя, — прошептал он, не ведая, что творит, — первая звездочка вечера дальнего. Звездочка яркая, первая зоренька, пусть все исполнится скоренько, скоренько. — Он умолк и поразмыслил. И загадал желание. — Господи, благослови маму с папой, и меня, и всех моих друзей, и сделай меня хорошим мальчиком, пожалуйста, сделай так, чтоб я всегда был счастливым, а все, кто ко мне лезет, пускай уберутся… далеко-далеко… и оставят меня в покое навсегда.
Посередине Мэпл-Парк-роу сделал шаг вперед и набрал в грудь воздуху для нового истерического вопля Марион Перкин Уорбек. А потом он очутился где-то в другом месте, на дороге, уходящей далеко-далеко. Дорога была прямая, белая, рассекавшая бескрайний мрак, тянулась все вперед да вперед, в вечность; унылая, одинокая, бесконечная дорога в дальнюю даль.
И по ней Уорбек тащился, как автомат, ошеломленный, безгласный, не в силах остановиться, не в силах задуматься в безвременной бесконечности. Он брел вперед, вперед и вперед, далеко-далеко, и не мог обернуться. Впереди мелькали другие фигуры, пойманные на вечном пути в один конец. Наверно, вон та точка — Ирод. А перед Иродом мошка — Джо Дэвенпорт. А перед Джо длинная, извилистая цепочка пятнышек. Однажды конвульсивным усилием ему удалось обернуться. Позади, в туманной дали, брела другая фигура, а за ней внезапно материализовалась еще одна… и еще одна… и еще…
Меж тем Стюарт Бьюкенен сидел на корточках за мусорными баками и тревожно ждал чего-то. Он не осознавал, что избавился от Уорбека. Не осознавал, что избавился от Ирода, Джо Дэвенпорта и десятков других.
Он не осознавал, что заставил своих родителей бежать с Вашингтон-Хейтс, что уничтожил бумаги и документы, стер воспоминания и людей, движимый простейшим желанием, чтобы его оставили в покое. Он не осознавал, что он гений.
Гений желания.
Аттракцион
Я пощекотал ее ножом; порезы на ребрах не опасны, но весьма болезненны. Ножевая рана сперва побелела, затем покраснела.
— Слушай, дорогая. — (Я забыл ее имя.) — Вот что у меня для тебя есть. Взгляни-ка. — Я помахал ножом. Чувствуешь?
Я похлопал ее лезвием по лицу. Она забилась в угол тахты и начала дрожать. Этого я и ждал.
— Ну, тварь, отвечай мне.
— Пожалуйста, Дэвид, — пробормотала она.
Скучно. Неинтересно.
— Я ухожу. Ты вшивая шлюха. Дешевая проститутка.
— Пожалуйста, Дэвид, — повторила она низким голосом.
Никаких действий!.. Ладно, дам ей еще один шанс.
— Считая по два доллара за ночь, за мной двадцать.
Я выбрал из кармана деньги, отсчитал долларовые бумажки и протянул их. Она не шевельнулась. Она сидела на тахте, нагая, посиневшая, не глядя на меня. Н-да, скучно. И представьте себе — в любви, как зверь, даже кусалась. Царапалась, как кошка. А теперь…
Я скомкал деньги и бросил ей на колени.
— Пожалуйста, Дэвид.
Ни слез, ни криков… Она невыносима. Я ушел.
Беда с неврастениками в том, что на них нельзя положиться. Находишь их, работаешь, подводишь к пику… А они могут повести себя вот как эта.
Я взглянул на свои часы. Стрелка стояла на двенадцати. Надо идти к Гандри. Над ним работала Фрейда, и, очевидно, она сейчас там, ждет кульминации. Мне нужно было посоветоваться с Фрейдой, а времени осталось немного.
Я пошел на Шестую авеню… нет, авеню Америкас; свернул на Пятьдесят шестую и подошел к дому напротив Дворца Мекки… нет, нью-йоркского городского центра. Поднялся на лифте и уже собирался позвонить в дверь, когда почувствовал запах газа. Он шел из квартиры Гандри.
Тогда я не стал звонить, а достал свои ключи и принялся за дверь. Через две или три минуты открыл ее и вошел, зажимая нос платком. Внутри было темно. Я направился прямо на кухню и споткнулся о тело, лежавшее на полу. Выключил газ и открыл окно, пробежал в гостиную и там пооткрывал все окна.
Гандри был еще жив. Его большое лицо побагровело. Я подошел к телефону и позвонил Фрейде.
— Фрейда? Почему ты не здесь, с Гандри?
— Это ты, Дэвид?
— Да. Я только что пришел и обнаружил Гандри полумертвым. Он пытался покончить с собой.
— Ох, Дэвид!
— Газ. Самопроизвольная развязка. Ты работала над ним?
— Конечно. Но я не думала, что он…
— Так улизнет? Я тебе сто раз говорил: Фрейда, нельзя полагаться на потенциальных самоубийц, вроде Гандри. Я показывал тебе эти порезы на запястье. Такие, как он, никогда не действуют активно. Они…
— Не учи меня, Дэвид.
— Ладно, не обращай внимания. У меня тоже все сорвалось. Я думал, у девицы необузданный нрав, а она оказалась мямлей. Теперь хочу попробовать с той женщиной, которую ты упоминала. Бекон.
— Определенно рекомендую.
— Как мне ее найти?
— Через мужа, Эдди Бекона. Попытайся в «Шооне», или в «Греке», или в «Дугласе». Но он болтлив, Дэвид, любит, чтобы его выслушали; а у тебя не так уж много времени.
— Все окупится, если его жена стоит того.
— Безусловно. Я же говорила тебе о револьвере.