Альфонс Вето – Карл Великий (страница 13)

Но Бертаир, его зять и преемник, не последовал этому примеру. Он вернулся к политике Эброина и пренебрег советами и дружбой франков, по крайней мере тех, кого историки австразийской партии считают единственно значимыми, то есть членов аристократии. Кажется, он даже не остановился перед суровыми мерами, чтобы подчинить их; ведь изгнанные или бежавшие вельможи Нейстрии и Бургундии снова устремились к Пипину, умоляя о помощи его меча. Герцог колебался, вспоминая о своих недавних поражениях. Однако, убежденный в справедливости их дела, он сначала попытался добиться успеха мирными переговорами; он послал просить короля Теодориха принять изгнанных обратно в милость и вернуть им владения, которые у них были отняты. Эти владения, очевидно, в большинстве своем были отзывными бенефициями, связанными с фиском или переданными сторонникам Бертаира: просьба Пипина, таким образом, сводилась к тому, чтобы сместить политическое влияние в Нейстрии в пользу противников майордома. Король, по наущению последнего, ответил объявлением войны. Он сообщил посланникам, что сам отправится искать своих беглых слуг, которых Пипин принял у себя вопреки праву и закону50. С обеих сторон начались приготовления к войне. На этот раз столкновение двух армий произошло в бассейне Соммы, в Тестри, на берегах реки Оминьон (687 год). Пипин так мало желал этого вооруженного конфликта, что прежде чем вступить в бой и доверить судьбу родины случайностям сражения, он хотел исчерпать все пути к примирению. Он даже предложил значительную сумму денег, чтобы избежать борьбы. Слепая самонадеянность Бертаира заставила его отвергнуть все предложения о примирении.

Пипин, вынужденный сражаться, показал себя столь же умелым полководцем, каким он был осторожным переговорщиком. Благодаря искусно задуманной хитрости он прорвал вражеские линии и обратил противника в полное бегство. Бертаир, виновник катастрофы, был зарезан своими же соратниками, возмущенными его недальновидностью и трусостью. Бедный король Теодорих, который, конечно, не нес никакой ответственности за это предприятие, бежал до самой Сены, преследуемый австразийской армией. В конце концов, не зная, где найти верных и преданных друзей в своей неудаче, он решил дожидаться в Париже своего победителя и отдаться на его милость. Пипин не стал провоцировать новых раздоров среди франков каким-либо покушением на королевскую особу: он почтительно сохранил за меровингским принцем титул короля, как говорит анналист из Меца; но он взял в свои руки управление всей империей, королевские сокровища и командование всей армией франков51.

Одним словом, реальная власть полностью перешла в руки внука святого Арнульфа. Что касается потомка Хлодвига, сидевшего на своем троне в некоторых публичных церемониях с распущенными волосами и длинной бородой, то он, как говорит Эйнхард, представлял собой лишь монарха по названию. Он принимал иностранных послов и, при их отъезде, как бы по своей собственной воле, давал ответы, которые ему подсказывали или, скорее, приказывали. За исключением пустого титула короля и содержания, которое майордом назначал ему по своему усмотрению, он владел лишь одной виллой с очень скромным доходом, и именно там он держал свой двор, состоящий из очень небольшого числа слуг, выполнявших самые необходимые обязанности и подчинявшихся непосредственно его приказам. Он никуда не ездил иначе, как на повозке, запряженной волами и управляемой погонщиком, как у крестьян52.

Пипин Геристальский, как точно заметил Анри Мартен, был, под титулом майордома, тем, чем были первые франкские короли, – военным вождем и верховным судьей нации53. Как и основатели монархии, он был гораздо больше озабочен внешней ролью народов, подчиненных его власти, чем их соперничеством за преобладание. Вот почему, вместо того чтобы подражать Меровингам и воспользоваться восстановлением национального единства, чтобы обосноваться в более роскошных резиденциях Нейстрии, он остался в своих наследственных владениях, на передовых рубежах христианства, перенеся таким образом центр власти франков с берегов Сены на берега Мааса. Но большинство историков ошибочно видят в этом факте доказательство того, что власть вернулась вместе с ним к германскому миру. Напротив, именно романское влияние приобрело здесь всю территорию и сделало этот шаг вперед против варварства.

Впрочем, истинный характер революции, совершенной на поле битвы при Тестри, явно отмечен направлением, которое с тех пор приняла политика Пипина и его преемников. Вся история герцогов франков, предшественников Карла Великого, достаточно свидетельствует о том, что именно романскому обществу, а не германизму они обязаны вдохновением и что ему принадлежит вся честь их законодательных институтов, равно как и их военных подвигов.

IV

Тацит, говоря о древних германцах, сказал: Reges ex nobilitate, duces ex virtute sumunt. – У них королевское достоинство дается по рождению; действительное командование – по личной доблести. – Это различие хорошо характеризует вид governmental dualism, который был в силе у франков после битвы при Тестри. Истинная формула нового порядка вещей, выраженная в тех же терминах в хрониках и публичных актах того времени, заключается в том, что король царствует, а майордом управляет54.

Но, как едва ли нужно говорить, не следует искать в словах какой-либо аналогии между доктриной современного конституционализма и режимом, возникшим после австразийской победы 687 года. Власть, переместившись, не разделилась. Тогда не было места ни в умах, ни в нравах для сколько-нибудь сложного механизма политического уравновешивания. Лишенная своего всемогущества, меровингская династия тем самым была упразднена. То, что оставалось у нее еще на некоторое время престижа, она обязана была не реальным прерогативам своего нового положения, но, напротив, неведению масс об этом самом изменении или их неуверенности относительно продолжительности совершившейся революции. Дело в том, что монархия еще не была институтом; это был лишь факт. Эгоистичная и жестокая, как все другие социальные силы, с которыми она боролась, меровингская королевская власть, как мы видели, вообще преследовала лишь личные интересы, не заботясь и даже не сознавая общественной миссии, которую ей следовало выполнять. Однажды побежденная и обезоруженная, эта индивидуальная сила, лишенная морального действия, совершенно перестала иметь значение, и в продолжающемся процессе формирования галло-франкского общества ничего не изменилось из-за этого: просто стало одним элементом меньше, и притом худшим, я имею в виду цезаризм.

Аристократическая партия, в своей совокупности, была истинным победителем монархии, и по праву завоевания верховная власть принадлежала конфедерации крупных землевладельцев. Но этой партии было бы весьма затруднительно осуществлять ее, поскольку у нее никогда не было серьезной правительственной программы, и она, как и сама династия, во всех своих предприятиях руководствовалась слепыми и беспорядочными страстями. Поэтому великим левдам пришлось отречься в пользу своего вождя, Пипина, который один представлял традицию и волю.

Задача, которая тогда легла на герцога франков, наделенного безграничной властью при абсолютной ответственности, была самой серьезной и трудной, какая только может выпасть на долю главы государства. Гражданские раздоры почти не оставили от старого франкского империи ничего, кроме имени: социальный порядок и политическая мощь пережили одинаковый упадок. Восстановить согласие между разделенной нацией и правительством, возникшим из победы одной партии, было бы уже, конечно, тяжелым трудом; но это была наименьшая из трудностей ситуации. Ибо франкской нации почти не существовало, и сам принцип национального правительства был стерт. Нужно было восстановить, почти создать и то, и другое.

Восстановление военного влияния франков вовне и политического единства внутри, между различными провинциями королевства, стало главным делом Пипина Геристальского и Карла Мартелла. Что касается правительства, как оно вытекало из христианских принципов, заменивших старые имперские порядки, то в течение века и через тысячи проб оно едва получило свои зачаточные органы. Пипин Короткий должен был первым заложить его истинные основы, а Карл Великий – реализовать его гармоничное целое.

Из двух центральных институтов, в которых изначально заключался суверенитет, а именно королевской власти и национальных собраний, мы видели, до какого тщетного видимости была сведена первая победителем при Тетри. Он, напротив, стремился возродить вторую и вернуть ей ее первоначальное значение. При цезаристском режиме, который короли и майордомы Нейстрии старались установить, созыв больших ежегодных собраний как можно чаще игнорировался, и их политическое действие всегда подавлялось. Пипин Геристальский, говорят Мецские анналы, восстановил в этом отношении древний обычай и регулярно каждый год проводил Мартовское поле, куда все франки должны были являться под угрозой штрафа. Но легко понять, что древний обычай, упомянутый анналистом, соблюдался там лишь формально. То, что было сказано выше о роли ленивых королей в этих так называемых народных комициях, достаточно показывает, что это были уже не более чем церемониальные мероприятия, где короли показывались в пышности той части народа, которая жила близ их дворца и оставалась завистливой, желая их видеть, а не политическое собрание, участвующее в управлении55.