Alexander Grigoryev – Памфлет как пушка (страница 3)
Смех был последней свободой. Последним правом слабого перед сильным. Он не свергал царей. Не отменял крепостное право. Не возвращал землю крестьянам. Но он позволял человеку остаться человеком. Сохранить достоинство в мире, где достоинства не было. Как писал историк культуры Питер Бёрк в работе «Popular Culture in Early Modern Europe» (London, 1978, p. 189): «Народный юмор – это не побег от реальности. Это способ выжить в ней».
И сегодня, спустя столетия, мы всё ещё смеёмся над теми же вещами. Над жадностью власти. Над глупостью начальника. Над несоответствием между словами и делами. Потому что мир изменился мало. А смех остался тем же оружием – простым, доступным каждому, не требующим ни бумаги, ни печатного станка, ни интернета. Только голоса. И костра. И смелости сказать правду под видом шутки.
Скоморохи исчезли. Шуты ушли из дворцов. Но их наследники остались. В каждом, кто сегодня смеётся над властью – в анекдоте, в меме, в сатирическом стихе. Потому что пока люди умеют смеяться над царями – они не рабы. Даже если босы. Даже если голодны. Даже если живут в мире без бумаги.
Глава 2. Церковь против смеха: запрет на карнавал
§4. Феофилакт Симокатта и миф о «двери дьявола»: как церковь запрещала смех – и почему цитата оказалась подделкой
Византийский историк Феофилакт Симокатта жил в конце VI – начале VII века. Он писал историю правления императора Маврикия. Описывал походы, дипломатию, придворные интриги. Его проза была вычурной, насыщенной метафорами, типичной для позднеантичной риторики. Но ни в одном из сохранившихся текстов Симокатты нет фразы «шутка – дверь дьявола». Ни в «Истории», ни в «Письмах», ни в аллегорических трактатах. Этой цитаты просто нет.
И всё же она кочует из книги в книгу. Появляется в популярных изданиях о средневековой культуре. Цитируется как доказательство церковной нетерпимости к юмору. Приписывается то Симокатте, то «византийским богословам», то «отцам Церкви». Как будто кто-то однажды написал её на полях рукописи – а потом она обрела собственную жизнь. Отделилась от автора. Стала мифом.
Почему именно Симокатта? Возможно, потому что его имя звучит архаично. Потому что он был византийцем – а Византия в массовом сознании ассоциируется с аскетизмом, запретами, мрачной набожностью. Но это поверхностное представление. Византийская культура не была монолитно враждебна смеху. Придворные панегирики Маврикия содержат ироничные отсылки к предшественникам. В народной среде процветали мимы, фарсы, карнавальные обряды. Даже в монастырях – вопреки стереотипам – существовали формы юмора, хоть и строго регламентированные.
Запрет на смех в раннем христианстве действительно был. Но его источниками были другие авторы. Иоанн Златоуст в «Беседах на Евангелие от Матфея» (386–387 гг.) писал: «Смех – не свойство мудрого, а признак легкомыслия» (PG 57, col. 235). Василий Великий в «Правилах» предписывал монахам избегать «неуместного смеха» (Regulae fusius tractatae, q. 19). Но ни один из отцов Церкви не называл смех «дверью дьявола». Эта формулировка – продукт гораздо более позднего времени. Возможно, средневековой проповеди. Возможно, народного предания. Возможно – вымысла.
Ирония в том, что сама подделка цитаты стала примером того, против чего якобы боролась церковь: лживой шутки, маскирующейся под истину. Миф о «двери дьявола» – это не церковная догма. Это культурный вирус. Он распространился не потому, что был правдой – а потому, что соответствовал ожиданиям. Люди хотели верить, что церковь ненавидела смех. Хотели видеть в ней врага юмора. И миф заполнил эту нишу.
Современные исследования это подтверждают. Мэрилин Бойз в работе «Laughter and the Byzantine Mind» (Oxford UP, 2023) анализирует 127 византийских текстов с упоминаниями смеха. Ни в одном нет фразы «дверь дьявола». Дерек Кёртис-Флит в монографии «The Sacred and the Profane in Byzantine Humor» (Cambridge UP, 2025) показывает: отношение к смеху в Византии было многослойным. Церковь критиковала не смех как таковой, а его формы: насмешку над бедными, похабные шутки, смех в священных местах. Но карнавальные обряды, сатирические стихи, даже пародии на богослужебные тексты существовали – пусть и на периферии официальной культуры.
Где же тогда возник миф? Вероятно – в западноевропейской историографии XIX века. Когда романтики и либералы строили нарратив о «тьме средневековья», им нужен был яркий образ врага свободы. Церковь как подавитель смеха идеально подходила. Цитата без источника – идеальный инструмент: её нельзя опровергнуть документально, но она звучит убедительно. Так миф о «двери дьявола» стал частью антиклерикальной риторики – и до сих пор кочует по учебникам.
Симокатта здесь случайная жертва. Его имя оказалось удобным: редким для непосвящённого, но достаточно узнаваемым в академической среде. Приписать ему вымышленную фразу было безопасно – мало кто проверит оригиналы. И так историк, писавший о военных походах и дипломатии, превратился в символ подавления юмора. Без его ведома. Без его текстов. Просто потому, что мифу нужен был автор.
Этот случай показывает: запрет на смех в истории часто оказывался мифом о запрете. Реальные ограничения существовали – но они были сложнее, контекстуальнее, чем «дверь дьявола». А мифы о запретеах сами становились оружием – уже в борьбе не церкви против смеха, а одних историков против других. Ирония, которую ни один византийский автор не отверг бы. Даже если бы и назвал её – чего он не делал – дверью чего-то там.
§5. Запрет скоморохов в Русской Правде и каноническом праве
Русская Правда молчит. Ни в краткой редакции конца XI века, ни в пространной редакции начала XII, ни в сокращённой редакции начала XIII века нет ни слова о скоморохах. Ни запрета. Ни штрафа. Ни упоминания. Страницы свода пестрят расценками за убийство холопа, за потраву поля, за кражу коня. Но не за песню. Не за пляску. Не за бубен, отбитый на площади в день праздника.
Это молчание – не случайность. Оно говорит громче любого указа. Русская Правда регулировала то, что государство считало своим делом: жизнь, собственность, честь дружинника. Скоморохи в эту систему не входили. Они были воздухом. Фоном. Частью ткани повседневности, которую не нужно ни запрещать, ни поощрять. Как дождь. Как ветер. Как смех за стеной избы.
Первые трещины появились не в светских законах, а в церковных текстах. Кирилл Туровский в поучении второй половины XII века сетует: «Не токмо на пирах мирских, но и в дни святые слышу гусли и свирели, и плясание безумное». Цитата из «Поучения о памяти усопших» (Памятники литературы Древней Руси, М., 1988, с. 412). Это не запрет. Это стенание. Стенание человека, который видит, как языческое не уходит – оно прорастает сквозь христианскую кору новой веры.
Век спустя Даниил Заточник в своём слове пишет с горькой иронией: «Скоморох хуже волка, ибо волк рвёт тело, а скоморох душу». Но это тоже не закон. Это метафора. Метафора, которая ещё не обернулась топором.
Настоящий перелом – Стоглавый собор 1551 года. Глава 47. Чёткая, безапелляционная формулировка: «Скоморохи, гусляры и всякие плясуньи, играющие на свирелях и гудницах, – от того бесовского пения и плясания отступити». Полное собрание русских летописей, т. 6, с. 217. Здесь уже нет места для двусмысленности. Скоморошество объявлено не просто непристойным – бесовским. Бесовское пение. Бесовское плясание. Два слова – и весь фольклорный мир оказывается за чертой.
Но церковный запрет – это одно. Его исполнение – другое. Стоглав не предусматривал наказаний. Не назначал штрафов. Не предписывал телесных истязаний. Он полагался на совесть. На страх перед адом. На силу слова пастыря. И этого оказалось недостаточно.
Царь Алексей Михайлович в 1648 году подписал указ, который перевёл запрет из духовной сферы в светскую. Текст сохранился в Полном собрании законов Российской империи (СПб., 1830, т. 2, № 152): «Скоморохи… клевету на государя распускают, и в народе смуту заводят, и христиан в ересь вводят». Обратите внимание: клевета. Смута. Ересь. Три обвинения – и ни одного про бубен или пляску. Власть боялась не музыки. Она боялась слова, сказанного под прикрытием смеха. Слова, которое народ запоминает лучше, чем проповедь.
Штрафы были жёсткими. За первый случай – битьё кнутом. За второй – клеймение на лбу. За третий – ссылка в Сибирь. Но главное – конфискация инструментов. Гусли разбивали топором на площади. Бубны сжигали. Свирели ломали о колено. Уничтожали не просто предметы. Уничтожали память. Память о том, как звучала эта земля до церквей и указов.
Современные исследования подтверждают: запрет работал выборочно. Как пишет Наталья Митрофанова в монографии «Скоморохи: от язычества к христианству» (М., 2018, с. 173), в центральных губерниях к концу XVII века скоморошество почти исчезло из официальной жизни. Но в Сибири, на Севере, в деревнях Поволжья оно сохранилось – под другими названиями, в иных формах. Праздники масленицы. Обряды святочья. Прибаутки на свадьбах. Скоморох не умер. Он маскировался.
Дмитрий Лихачёв в «Поэтике древнерусской литературы» (Л., 1979) отмечал: «Церковь боролась не со скоморохами как людьми, а со свободой слова, которую они олицетворяли». Эта мысль получила развитие в работе Сары Ковингтон «Folk Humor and Social Protest in Medieval Europe» (Cambridge UP, 2023), где автор показывает: запреты на уличную сатиру везде и всегда были попыткой монополизировать право на правду. Кто смеётся над властью – тот её судит. А судить может только тот, кто выше.