ALEX WEIMAR – Возлюби врага своего (страница 2)

Я передернул затвор. Удалив патрон из ствола оружия, я показал ему, разряженный карабин. Вальтер облегченно вздохнул.

Обер–фельдфебель боялся, что я могу случайно выстрелить ему в спину, когда мы будем ползти по окопам и подвалам. Таких случаев в вермахте было довольно много, и эти потери не списывались на большевиков, а висели грузом на семье погибшего.

В этот миг, на посту появился заспанный Лемке. Он увидел меня и стал стенать, словно пожилой мюнхенский угольщик, который болел артритом, но ради благополучия семьи продолжал таскать тяжелые мешки с углем.

– Петерсен, черт бы тебя побрал! Ты, что сваливаешь под крылышко командира дивизии, – спросил он завидуя.

– Такова воля нашего господа, – сказал я, переводя разговор в нейтральную плоскость.

– А ты будешь забирать свой паек, или разрешишь камрадам его слопать, – спросил Лемке, глядя мне в глаза.

В те суровые дни каждая корка хлеба, каждая банка сосисок или колбасного фарша были на вес золота. Это хорошо, что большевики, отступая, бросили в своих хранилищах больше трехсот тон картофеля. Он стал на время блокады нашим желанным трофеем, который спас полк от тотального голода.

Во время перевода из одного подразделения в другой, Краузе давал каптенармусу предписание, по которому тот выдавал убывающему солдату, суточный паёк. Он состоял из: двух банок консервированного фарша, половины буханки хлеба, или полкило сухарей, две плитки шоколада и пяти порций дерьмового эрзац кофе – из жареных желудей с примесью цикория.

– Ты Лемке, меньше говори,целее будешь! – раздраженно сказал Краузе.

Обер–фельдфебель сплюнул. Мы с Карлом увидели сгусток крови, который расплылся на снегу. Все было ясно, у Краузе, начиналась цинга и его судьба была теперь непредсказуема.

– Черт! Дела камрады, дрянь, – сказал он, увидев кровавый след.

Лемке, не сдержался, чтобы не вставить свои десять пфеннигов:

– Вам господин обер-фельдфебель, непременно надо в тыл. В лазарет. Вам срочно нужны витамины, вы, без них вряд ли дотянете до весны. Надо кушать лук, чеснок и шпик. Тогда болезнь отстанет от вас.

– Слышишь Карл, мне наплевать на твои советы! Когда ты, болтался капелькой спермы, на отцовской письке, я Вальтер Краузе, уже воевал с русскими. Не один раз я ходил в штыковую атаку и как видишь – пока цел, и даже дослужился до обер-фельдфебеля.

Лемке закрыл рот. Я видел, что он не хочет вступать в полемику Краузе, чтобы не гневить нашего начальника. Я передал ему тулуп и тяжелые караульные боты на толстой войлочной подошве, которые должны были спасать нас от обморожений.

– Гренадер Карл Лемке принял пост, – сказал он с какой-то ехидной ухмылкой. – Желаю вам парни удачи! Вы только чаще пукайте. Внутренний газ вредит здоровью, – сказал он с какой-то особой интонацией, и засмеялся, обнажив свой лошадиный оскал.

– Идиот, – сквозь зубы сказал Краузе. – Меня от него тошнит как от большой кучи дерьма.

– Давай, держись и не болей, – ответил я покидая пост. -Когда русские попрут нас обратно домой, ты постарайся не нагадить в подштанники. Дерьмо Карл, оно ведь на морозе быстро замерзает и мешает бежать….

В эти дни блокады, мы все по не многу сходили сума. Смерть косила наши ряды, и каждому из нас приходилось сдерживать себя, чтобы не попасть в ту очередь. Через несколько дней, большевикам все же блеснула фортуна и они ухлопали Карла. Пуля большевистского снайпера просверлила дыру в стальном шлеме вместе с мозгами. По поводу его кончины, парни из нашей батареи поминок устраивать не стали. Никому не было его жалко. Карл Лемке – был отвратительной личностью. Он был из тех, кто с детства носил коричневую рубашку и фанатично стучал в полковой барабан. Он называл себя элитой немецкого народа, и на всех, смотрел свысока. Мы знали, что в минуты фронтового затишья, когда «Иваны» сидели тихо, словно мыши под веником, он бегал к командиру зондеркоманды, оберштурмфюреру SS Ойгену Штаймле. Они были знакомы и знали друг друга еще по довоенному времени. Я думаю Карл не был «стукачом». Просто мы опасались его. Многие парни сторонились Карла, и поэтому были с ним всегда настороже. Новость о смерти Карла Лемке, была воспринята в батарее, как господнее провидение и каждый камрад где-то в душе радовался этому печальному событию.

Вот так по-фронтовому буднично, началась моя новая жизнь – жизнь в дивизионной разведке.

После грандиозного провала «великого сталинского штурма», который, состоялся в канун рождества, девятая карательная айнзац команда, которая квартировала до блокады недалеко в Сураже, получила приказ, произвести в городе акцию устрашения. В начале января, «Иванам» удалось потрепать карателей, отправив на свидание с богом больше батальона СС. За этот позорный разгром гарнизона в Крестах, каратели устроили в городе настоящую «кровавую баню». Они согнали полторы тысячи евреев местного гетто в старые телятники и запалили их. От этого смрад от горелого мяса повис в морозном воздухе на целую неделю, пока обгорелые трупы не промерзли.

Попрощавшись со своим сменщиком, я двинулся вслед за батарейной «мамашей».

По службе Краузе знал в городе все дыры и «крысиные тропы», по которым мы ползали по улицам и домам местных жителей в поисках шнапса, провианта и трофеев из шерстяных вещей.

Он спустился в церковный подвал. Там располагалась наша батарея. Я последовал следом за ним, погружаясь в атмосферу сырости, духоты и больничного смрада. В те жуткие дни блокады в подвале православной церкви имени «святого Николая», как звали её русские, квартировал дивизион полевых пушек, «leIG –18». Здесь было тепло. Камрады топили чугунную печку, которая досталась нам от бежавших «Иванов» и её тепло согревало нас от русских морозов.

Уставшие, голодные и замерзшие камрады из дивизиона лейтенанта Фрике, отдыхали на трехэтажных деревянных нарах, которые были сколочены нами в минуты затишья. В соседнем помещении подвала, был оборудован полевой лазарет. Там была вотчина полковых докторов и санитаров, которые делали всё, чтобы вернуть к жизни раненых и больных.

В дни блокады на душе было жутко тоскливо. Со всех сторон гарнизон был окружен русскими. Боевой дух стремительно покидал нас, как уходит воздух из пробитой автомобильной камеры. Мы неутомимо молились господу о спасении, но Бог почему–то не слышал этих молитв. Смерть продолжала пожинать кровавую жатву, и конца этому кошмару не было видно.

Где–то в глубине подвала, полковой капеллан, гауптман Шнайдер, от простуды осипшим голосом читал над убитыми библию. Каждый день камрады выносили окоченевшие трупы на улицу в холодную церковную пристройку. Их надо было хоронить, но рыть промерзшую на два метра землю, ни у кого не было желания. Этот ежедневный ритуал напоминал настоящее безумие. Было такое ощущение, что все мы были обречены.

Большевики старались прорвать нашу оборону, и поэтому наш полк нёс значительные потери. За три месяца зимы, гарнизон потерял больше двух тысяч человек. Из пяти тысяч камрадов вошедших в город в июле 1941, к марту 1942 года, осталось чуть меньше половины.

– Студент, давай шевели окороками. Схватил свои шмотки и вперед! Мне нужно сдать тебя по команде, и я сынок, хочу успеть на вечерний суп, – сказал обер-фельдфебель через заиндевелый шарф.

Он присел к раскаленной печке, и, достав трубку, раскурил её, погружая себя в нирвану.

– Черт! Ты знаешь, как я замерз, – причитал он. –Не понимаю, как можно жить в этой стране, – обращался он, толи ко мне, толи к черной пустоте подвала. –Это просто какой-то кошмар….

– Господин обер-фельдфебель, камрады дивизиона озабочены, что у нас нет теплой униформы….

– Найди себе клочок шерстяной тряпки и не ной. Наши господа генералы знают, что делать. Два месяца назад, мы должны были быть в Москве, – с иронией в голосе продолжил Краузе. –Если бы не большевики, которые навалили нам в декабре под столицей, то сейчас, мы бы с тобой грелись в теплых московских квартирах.

Краузе докурил. Выбив остатки табака о край печи, и спрятал трубку в карман шинели.

– Ты сынок, меня извини…. Не мое дело вмешиваться в решение командования, но мне очень интересно Кристиан, за каким хреном тебя переводят, – спросил Краузе. –У нас не хватает людей. Это стало загадкой для всей батареи….

– Не могу знать? Я господин обер-фельдфебель, не ведаю планов наших командиров, и не знаю, что у них на уме.

– Вот и я не ведаю, – ответил Краузе, вздыхая. Здесь сокрыта какая-то тайна….

– Возможно, – ответил я.

– Может, этот перевод связан с твоей профессией? До призыва ты, где жил? Откуда родом, из каких мест?

– Из Тюрингии, из Ордруфа!

– Из Тюрингии!? Странно! Слушай, а какого черта, ты, затесался в нашу дивизию? Мы ведь Гамбургского призыва….

– Это господин обер-фельдфебель чистая случайность. Я бы сказал- банальная случайность! Я ведь уходил на фронт из Дессау. В то время я учился на художника. Мне пришлось на время уехать из дома, чтобы поступить на учебу. А после призыва, меня сразу направили в учебный батальон, который был сформирован из студентов. После учебного батальона, я очутился в Целле, на учебном центре. А уже оттуда был направлен на службу в восемьдесят третью дивизию.

– Эх, Тюрингия! Тюрингия – это сила! К сожалению, я ни разу не бывал в ваших краях, но слышал, что у вас, чертовски красивые места, – сказал Краузе. Он глубоко вздохнул. –Ты Крис, дурак, что попёрся на фронт. Сидел бы в своем Дессау, и лучше малевал бы рождественские картинки. А по вечерам ходил бы в гасштетт, или синематограф и щупал бы медхен за их аппетитные ягодицы.