Alex Coder – Нити Морока (страница 1)
Alex Coder
Нити Морока
Глава 1. Тишина
Снег в этом году лёг рано. Тяжёлый, мокрый, как саван на покойника. Он глушил все звуки. Шаги тонули в нём, дыхание замерзало белёсым облачком и тут же оседало инеем на бороде. Лес стоял мёртвый. Не скрипнет ветка, не каркнет ворон. Тишина. Вот она-то и была самой хреновой.
«Знаешь, когда боишься по-настоящему? – спросил я у пустоты перед собой, у еловых лап, присыпанных белой дрянью. – Не когда волк воет или медведь ревёт. А вот так. Когда тишина становится такой плотной, что в ушах звенит. Будто весь мир затаил дыхание перед тем, как тебе глотку перегрызть».
Никто, конечно, не ответил. Я поправил на плече тяжёлый охотничий лук, потёр замёрзшие пальцы. Сохатый, которого я гнал с самого утра, ушёл. Ушёл чисто, будто растворился. А ведь след был жирный, чёткий. И кровь на снегу – я его всё-таки зацепил. А потом – раз, и следа нет. Только ровная, нетронутая белизна на добрых сто шагов вокруг. Так не бывает. Зверь не птица, по воздуху летать не умеет.
Я присел на корточки, коснулся снега. Холодный. Никакой магии, никакого тепла, которое могло бы растопить следы. Просто… пустота.
– Что, старые, опять шутки свои шутите? – пробормотал я, глядя в гущу леса. – Леший, дед, это твои проделки? Мясо мне верни, не зли Лисьего.
Тишина. Густая, липкая. И тут я это почувствовал. Запах.
Не запах прелой листвы или сырой земли из-под снега. И не запах хвои. Пахло неправильно. Пахло, как в мясной яме летом, когда мухи гудят так, что кажется – сама земля стонет. Пахло гнилью и страхом. И ещё чем-то сладковатым, тошнотворным.
Мои пальцы сами легли на рукоять ножа у пояса. Я медленно, стараясь не скрипеть снегом, пошёл на запах. Инстинкт орал: «Беги, дурак!», но охотник во мне был сильнее. Что могло так вонять в мёрзлом лесу?
За небольшим холмом, в низине, я увидел его. Моего сохатого. Точнее, то, что от него осталось.
Он был разорван. Нет, не так. Не разорван, как разорвал бы его волк или медведь – с клочьями шерсти, с вырванными кусками мяса. Его будто вывернули наизнанку. Грудная клетка была вскрыта, как сундук, и рёбра торчали вверх, белея на фоне красного месива. Внутренности аккуратной, дымящейся на морозе кучей лежали рядом. Но самое жуткое было не это.
Вокруг туши не было ни одного следа. Ни моего, ни лосиного, ни того, кто это сделал. Снег лежал девственно чистым, если не считать ошмётков плоти, разбросанных вокруг, будто кто-то вытряхнул кровавый мешок. А на шкуре зверя, на его боку, было что-то нацарапано. Не когтями. Ровные, чёткие линии, складывающиеся в узор, похожий на паутину с пустым центром.
Я стоял, и холодный пот катился по спине, смешиваясь с потом от долгой погони. Это работа не зверя. И не человека. Человек бы забрал мясо. Волк бы жрал тут же, оставляя следы. Это было… неправильно. Это было послание. Бессмысленное и оттого ещё более страшное.
«Вот видишь, к чему приводит твоё упрямство? – сказал я себе. Мысленно, конечно, вслух я уже боялся звук издать. – Говорил тебе дед: "Не ходи в лес, когда тихо". Нет же, мы упрямые. Мы не верим в бабские сказки».
Пора было валить. Быстро и без оглядки. Я развернулся и побежал. Не оглядываясь, не разбирая дороги, ломая ветки, проваливаясь по колено в снег. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове стучала одна мысль: «Увидеть людей. Увидеть стены. Огонь в очаге».
Запах гнили преследовал меня до самого края леса.
***
Наше городище, Волосово, стояло на холме у слияния двух речушек. Крепкий частокол, дозорная вышка. Дым из труб. Жизнь. Сегодня я был рад этому виду как никогда. Страж на воротах, старый Клим, кивнул мне.
– Что, Всеволод? Пустой? – он хмыкнул в седую бороду. – Лес нынче не кормит.
– Лес нынче жрёт, дед Клим. Жрёт и не давится, – бросил я, проходя мимо.
Клим посмотрел мне вслед, нахмурившись.
Внутри было шумно. Лаяли собаки, визжали дети, бабы таскали воду. Обычная жизнь, от которой на душе стало чуть теплее. Я направился прямо к дому старосты, старого Рогдая. Только он мог понять. Остальные просто покрутили бы пальцем у виска.
Рогдай сидел у очага и строгал рукоять для топора. Седой, морщинистый, с глазами, которые, казалось, видели больше, чем положено человеку.
– Вернулся, – сказал он, не поднимая головы. – Не слышал я от тебя звука рога. Значит, пустой.
– Хуже, – я присел на лавку напротив, протягивая замёрзшие руки к огню. – Я сохатого нашёл. Моего. Его… выпотрошили.
Я рассказал всё. Про тишину. Про пропавшие следы. Про вонь и про узор на шкуре. Рогдай слушал молча, и только желваки ходили на его худых щеках. Когда я закончил, он отложил нож и рукоять.
– Морок, – выдохнул он.
– Да брось, отец. Это сказки для детей. Какая-то тварь завелась. Больная, может. Или…
– Ты видел узор? – он посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, как могильная плита. – Паутина без паука в центре?
Я кивнул.
– Это его знак. Знак Пустоты. Морок не тварь. Он… обман. Он приходит, когда мир слабеет. Когда вера уходит. Он питается страхом. То, что ты видел – это он играл с тобой. Показывал, что правила больше не действуют. Что волк может летать, а след – исчезать.
Я нервно усмехнулся.
– И что делать? Перуну требу принести? Козла зарезать? Я уже резал, когда мать помирала. Не помогло.
– Не язви, мальчишка, – в голосе Рогдая прорезалась сталь. – Тут не до язвы. Это плохое знамение. Очень плохое. Сегодня он зверя вывернул, завтра…
Он не договорил. Снаружи раздался крик.
Не крик боли или ярости. Это был визг, полный такого животного, запредельного ужаса, что у меня кровь застыла в жилах. А потом закричали другие. Много. И мужчины, и женщины. Визг, рёв, хруст. И тут же – запах. Тот самый. Сладковатый запах гниющего мяса и палёной шерсти, но теперь в сто раз сильнее. Он ворвался в избу, заполнил лёгкие, вызывая рвотные спазмы.
Мы с Рогдаем переглянулись. В его старых глазах я впервые в жизни увидел то, чего не видел никогда – страх.
– Он пришёл, – прошептал старик.
Я выхватил топор, который висел на стене, и бросился к двери.
«А вот сейчас, – пронеслось у меня в голове, пока я бежал навстречу крикам и вони, – мы и посмотрим, чьи сказки страшнее».
Глава 2. Красный снег
Я рванул тяжёлую дубовую дверь на себя, и в лицо ударил не мороз. Ударил рёв.
Это был не рёв битвы, не слаженный крик дружины, идущей на щиты. Это был вой скотобойни, где скотина внезапно сама взялась за ножи. Смесь предсмертных хрипов, гортанных воплей, полного ужаса женского визга и тонкого, пронзающего до самого нутра, детского плача. Воздух был густым, как кисель. Он пах горящей соломой, свежей кровью – этот особый, медно-сладкий запах, – палёным мясом и страхом. О, этот запах страха, его ни с чем не спутать – резкий, как запах мочи и дерьма, когда тело понимает, что оно сейчас умрёт.
«Знаешь, есть такое мгновение? – прошептал я сам себе, пока глаза привыкали к пляшущему красному свету. – Мгновение, когда твой мозг отказывается верить в то, что видят глаза. Он отчаянно ищет объяснение попроще. Набег? Печенеги? Варяги-отморозки? Что угодно, лишь бы не принять правду».
Но правду нельзя было не принять. Она стояла посреди улицы и смеялась.
Правда имела облик кузнеца Микулы. Огромный, как медведь, мужик, который мог согнуть подкову голыми руками. Он стоял над своей женой, Одаркой, маленькой, пухлой женщиной, которая пекла лучший хлеб в городище. И бил по ней своим ковочным молотом. Не со злобой. Не в ярости. Он бил методично, с каким-то жутким, экстатическим рвением, и с каждым ударом, от которого хрустели кости и брызгала во все стороны тёплая жижа, он кричал одно и то же:
– Сгинь, тварь многоногая! Сгинь, паучья матка! Я выпущу из тебя гниль!
Я видел его глаза. Они были широко открыты, но в них ничего не было. Пустые, стеклянные шары, отражающие пламя горящих изб. Он не видел Одарку. Он видел чудовище из своих худших, самых потаённых кошмаров. И он был счастлив, что может наконец его убить.
«Вот так, – пронеслось у меня в голове, пока я цепенел в дверях. – Вот так выглядит безумие. Оно не плачет. Оно смеётся».
Старый Рогдай, выскочивший за мной, охнул и схватился за сердце. Но времени на это не было. Картина разворачивалась во все стороны. Два брата, Фома и Ерёма, всегда неразлучные, катались по снегу, пытаясь выдавить друг другу глаза. Ерёма выл, что Фома «украл его солнце». Старая повитуха Агриппина сидела на крыльце своей избы и монотонно билась головой о столб, что-то напевая себе под нос.
А потом я увидел матерей. Нескольких. Они шли, протягивая руки к своим визжащим детям. Только вместо лиц у них… У них была тьма. Пульсирующий, клубящийся мрак, который искажал черты, превращая их в безглазую, безротую маску пустоты. Дети бежали от них, спотыкаясь, падая в красный снег, а матери шли за ними, и из этой тьмы доносился их обычный, ласковый голос: «Иди к мамочке, сынок… Куда же ты, доченька?..»
– Этого не может быть, – прохрипел я, делая шаг вперёд. – Спиридон! Это я, Всеволод! Что ты творишь?!
Мужик, которого я окликнул, обернулся. Он как раз заносил топор над своей соседкой. Его взгляд скользнул по мне, не останавливаясь. Будто меня не было. Будто я – пустое место, просто часть пейзажа. Он посмотрел сквозь меня на горящий сарай за моей спиной и заорал: