Alex Coder – Когда Молчат Князья. Закон Топора (страница 2)
А потом Глеб увидел Миладу.
Дочь кузнеца стояла у своего двора, прижимаясь к матери. Страх делал ее еще красивее, глаза казались огромными на бледном лице. Глеб спешился, бросив поводья одному из своих. Он подошел к ней, обошел вокруг, цокая языком.
"А вот и медок, который в пудах не измеришь", – плотоядно ухмыльнулся он. Он протянул руку и грубо схватил ее за подбородок. "Ты, ягодка, поди, засиделась в девках? Боярин наш любит таких. Свеженьких. Поедешь с нами, государя порадуешь".
Мать Милады, дюжая баба, бросилась вперед, пытаясь заслонить дочь. "Не тронь, ирод! Не отдам!"
Глеб лениво, тыльной стороной ладони, ударил ее по лицу. Женщина отлетела к стене сруба. Отец Милады, кузнец Остап, огромный мужик, обычно способный одним ударом согнуть подкову, шагнул было вперед, но двое боярских псов тут же направили на него копья. Остап застыл, рыча от бессилия.
Глеб снова повернулся к Миладе, которая застыла, окаменев от ужаса. Он потянул ее на себя, запуская грязные пальцы ей за ворот рубахи. Девушка тихо всхлипнула.
И в этот момент терпение Ратибора кончилось. Он не рванулся вперед, не закричал. Он просто шагнул. Один шаг. И этого было достаточно. Он все еще стоял спокойно, но что-то изменилось в нем. Ушла покорность пахаря, и на ее место пришла смертельная неподвижность хищника перед прыжком. Его взгляд, до этого тусклый, сфокусировался на Глебе. И в этом взгляде не было ярости. Была пустота. Пустота, обещавшая смерть.
Глеб почувствовал этот взгляд. Он был псом, но псом, который чует волка. Он медленно убрал руку от Милады, повернул голову. На мгновение их глаза встретились. И Глеб увидел в глазах этого простого смерда то, что видел в глазах бывалых дружинников, прошедших огонь и воду – обещание скорой и очень нехорошей смерти. Ему стало неуютно. Веселье прошло.
Он сплюнул. "Ладно. Сегодня обойдемся без сладкого", – бросил он, стараясь, чтобы его голос звучал небрежно. – "Но ты, красавица, не думай, что мы про тебя забыли".
Он вернулся к коню, вскочил в седло. Сбор дани был окончен. Мешки погрузили на вьючных лошадей.
"Через месяц приедем за оброком", – крикнул Глеб уже от околицы. – "И чтобы все было готово. А ты, – он ткнул плеткой в сторону Ратибора, – смотри мне. Умников мы не любим".
Они ускакали, оставив за собой разорение, кровь на лице старосты и слезы на лице Милады. И тишину. Тяжелую, как могильная плита.
Богдан подскочил к Ратибору. "Почему?! Почему ты стерпел?! Мы могли…"
"Могли что?" – тихо, но жестко прервал его Ратибор. – "Могли умереть? Их пятеро, с оружием и на конях. Нас – толпа с голыми руками. Ты бы лег первым. Потом – я. Потом Остап. А потом они бы сожгли деревню и все равно забрали бы Миладу. И еще двух девок в придачу. Думай головой, брат. Думай".
Он говорил спокойно, но внутри у него все клокотало. Слова, которые он сказал брату, он сказал и себе. Это была холодная, беспощадная логика. Логика раба.
Но пока он это говорил, он смотрел на дорогу, по которой уехали боярские псы. И другая мысль, древняя и свирепая, как сам лес, поднималась из глубин его души.
И эта мысль уже не казалась ему безумной.
Глава 3: Пустая жалоба
Ночь опустилась на деревню как тяжелый саван, черный и беззвездный. Тишина была обманчивой. Деревня не спала. Она зализывала раны, и тишина эта была полна безмолвного плача, скрежета зубов и мыслей, черных, как сама эта ночь. В избе старосты Данилы тускло горела лучина, отбрасывая на бревенчатые стены дрожащие, уродливые тени.
Снаружи, прислонившись спиной к холодному срубу и кутаясь в овчинный тулуп, стоял Ратибор. Он не был приглашен, да и не пошел бы. Но он знал, что происходит внутри. Там сейчас творилось отчаянное, почти бессмысленное колдовство.
Внутри, за грубым столом, собрались самые уважаемые мужики деревни: староста Данила, с распухшей, перевязанной грязной тряпицей щекой; кузнец Остап, чьи огромные ручищи, способные ковать железо, сейчас бессильно лежали на коленях; Вепрь из соседнего поселка, специально пришедший по такому делу, рассудительный и упрямый. И еще несколько стариков, чья мудрость теперь годилась лишь на то, чтобы причитать о былых временах.
На столе лежал драгоценный кусок бересты, гладкий, выделанный, сберегаемый для особого случая. Рядом – чернильница из рога с разведенной сажей и гусиное перо. Держал его единственный грамотный на всю округу человек – бродячий монах-расстрига, прибившийся к деревне пару лет назад. Его пальцы дрожали.
"Так и писать?" – спросил он, макая перо. Его голос был тонким, испуганным.
"Пиши, как есть", – просипел Данила, придерживая щеку. – "Пиши: Светлому князю нашему Всеволоду, владыке Черниговскому, бьют челом сироты твои, людишки из деревни Полынная…"
Началось старое, привычное заклинание. Перечисление всех бед: поборы сверх меры, отнятый урожай, побои, бесчестье девичье. Каждое слово было пропитано болью и страхом. Мужики подсказывали, спорили, как лучше написать, чтобы князь проникся, чтобы понял. Они цеплялись за эту тонкую полоску бересты, как утопающий цепляется за соломинку. Это была их единственная связь с другим миром, где, как им верилось, существовала справедливость. Где князь – не просто слово, а отец и защитник.
Они говорили шепотом, постоянно оглядываясь на плотно закрытую дверь, словно боялись, что их слова могут услышать ночные птицы и донести боярину Волху. Это был акт тайный, почти преступный. Потому что в прошлый раз, когда они так же писали, гонец, повезший жалобу, пропал. Просто сгинул на лесной дороге. А через неделю у старосты сгорел сенник. Просто так. Сам по себе.
Ратибор, стоявший снаружи, слышал глухой гул голосов. Ему не нужно было слушать слова. Он знал их все наизусть. Он сам когда-то верил в них. Когда вернулся из похода, молодой, полный веры в княжескую правду. Он даже сам возил одну из таких жалоб. Добрался до Чернигова, два дня простоял у ворот княжеского двора, пока его не выгнал пинками сытый гридень. "Князь в походе, – рявкнул он. – А наместник ваш боярский сор разбирать не будет".
Тогда вера в нем впервые треснула. Потом были другие жалобы. И тишина в ответ. Полная, глухая, равнодушная тишина. И он понял.
Из избы вышел Богдан. Он, как самый молодой, был на этом совете скорее для вида, чтобы учился у старших. Его лицо было воодушевленным.
"Они пишут! – горячо зашептал он, подойдя к Ратибору. – Пишут все, и про Миладу тоже! Староста говорит, что эту жалобу повезет не наш гонец, а передадут с купцами, что в Киев идут. Так вернее дойдет!"
Ратибор медленно выдохнул облачко пара в холодный воздух.
"И что?" – спросил он ровно.
"Как что? – Богдан даже отшатнулся от его холодного тона. – Князь узнает! Он пришлет дружину, накажет Волха!"
"Ты веришь в это?"
"А ты нет?" – в голосе брата звучала обида. – "Ты же сам служил князю! Ты же знаешь, что…"
"Я знаю, что князь сейчас гоняет печенегов где-то у южных рубежей, – прервал его Ратибор. Голос его был тих, но каждое слово падало, как камень в воду. – Знаю, что до Чернигова отсюда три дня скачки, если не по грязи. Знаю, что любая бумага, прежде чем попасть к князю, попадет к его наместнику. А наместник Волху – сват или брат. И знаю, что если даже эта жалоба, чудом, дойдет до самого князя, он прочтет ее, нахмурится и отложит в сторону. Потому что у него есть дела поважнее, чем обиды каких-то мужиков из деревни Полынная. У него есть война, есть другие бояре, есть торговля с греками".
Он повернулся и посмотрел брату в глаза. "Пойми, Богдан. Для нас боярин Волх – это весь мир. А для князя – он просто один из многих. Маленькая, но нужная заноза. Он собирает дань, держит землю, выставляет людей в ополчение. И пока он это делает, князь будет закрывать глаза на то, как он это делает. Князю нужен порядок, а не справедливость".
Он отвернулся и посмотрел в сторону темного, невидимого леса. "Вот там наша правда, – сказал он глухо. – Не в Чернигове. Нам поможет не перо, а топор".
Богдан замолчал, ошеломленный этой жестокой правдой. Он хотел возразить, сказать, что брат ошибается, что нельзя так, что должна быть надежда. Но он вспомнил лицо Глеба, рассеченную щеку старосты, плачущую Миладу, и его уверенность пошатнулась.
Из избы, наконец, вышел Вепрь. Он был хмур. Подойдя к Ратибору, он кивнул в сторону двери.
"Опять бумагу марают. Зряшное дело. Я им говорю – надо уходить. В леса, в болота. А они все в сказки верят".
"А ты?" – спросил Ратибор, глядя на Вепря.
Вепрь помолчал, пожевал губами. "Я – в ноги верю. И в тайные тропы. Но они меня не слушают. Говорят – как же дом бросить, могилы отцов…"
Он сплюнул. "Дураки. Скоро их собственные могилы тут будут, если не одумаются".
Из изба вышел монах-расстрига, пряча драгоценный свиток за пазуху. За ним потянулись остальные. Совет окончился. Последняя надежда деревни, свернутая в трубочку, ждала своего часа, чтобы отправиться в долгое и, скорее всего, бесплодное путешествие.
Ратибор повернулся и пошел к своей избе. Богдан поплелся за ним.
"Так что же делать, брат?" – спросил он тихо, уже без прежнего пыла.
Ратибор остановился у своей двери, положил руку на холодную скобу.
"Точить топор", – сказал он. И, не оборачиваясь, добавил: – "Князь далеко. А топор боярина – близко. Значит, наш топор должен быть еще ближе".