Alex Coder – Агроном. Железо и Известь (страница 5)

Андрей толкнул дверь ногой. В избе воцарился сумрак. Единственным источником света был открытый очаг – куча камней посредине жилища, на которых плясал огонь. Окон не было видно – маленькие прорези в стенах (волоковые оконца) были задвинуты досками, чтобы сберечь жар.

Это была классическая «курная изба». Жилье, где дым не уходит в небо, а живет вместе с людьми. Он поднимается под потолок, висит там плотной черной тучей, остывает, опускается ниже и только потом, нехотя, выползает через дверь или специальные отверстия. Стены были не просто темными. Они были покрыты слоем блестящей, маслянистой сажи, похожей на деготь.

– Дышите… чем вы дышите… – прошептал Андрей, вытирая слезы рукавом грязной флиски. – Это же газовая камера. ПДК превышен в сотни раз.

В углу, на широкой лавке, кто-то зашевелился. Андрей пригляделся. Дети. Двое. Мальчик лет пяти и девочка чуть старше. Они сидели, прижавшись друг к другу, укутанные в тряпье. Их лица в отсветах огня казались масками: бледная кожа и темные круги под глазами. Девочка зашлась в кашле. Звук был страшным – влажным, булькающим, надрывным. Кашель курильщика с сорокалетним стажем, исходящий из детской груди. Мальчик сидел тихо, глядя на огонь. У него были красные, воспаленные веки – хронический конъюнктивит от постоянного дыма.

– Принес? – Милада вынырнула из дымной пелены. Она стояла у очага, помешивая варево в котле. Ее глаза тоже были красными и постоянно слезились, но она, кажется, этого уже не замечала. Она привыкла щуриться. Вся ее жизнь была одним сплошным прищуром сквозь копоть.

– Принес, – Андрей поднялся, стараясь не выпрямляться в полный рост – там, наверху, дышать было нечем. – Милада, как вы здесь живете? Это же смерть.

– Не каркай, – она сплюнула на пол. – Живем как люди. В тепле. Лей в чан, да поаккуратнее.

Андрей поднял ведро. Пока он выливал воду, он лихорадочно анализировал увиденное. Дым ест глаза. Копоть забивает легкие. Продукты неполного сгорания – канцерогены. Угарный газ (CO) медленно убивает мозг, вызывая вялость и головные боли. Те дети на лавке – они не просто тихие. Они отравленные. У них гипоксия.

– Это можно исправить, – сказал он, ставя пустое ведро. Голос прозвучал тверже, чем он ожидал. – Я могу сделать так, что дыма не будет.

Милада замерла с черпаком в руке. Она посмотрела на него как на идиота. – Дыма не будет? – переспросила она с ядовитой усмешкой. – А огонь ты, колдун, холодным сделаешь? Или дрова заговоренные принес? Нет огня без дыма, дурень.

– Дым будет уходить, – Андрей показал рукой вверх. – На улицу. Через трубу. Сразу от очага. А тепло останется здесь. В камнях.

Вдова фыркнула и отвернулась к котлу. – Много ты понимаешь, примак. Дед мой так жил, отец жил. Сделаешь дыру в крыше – тепло уйдет вместе с дымом. Дрова нынче дороги, лес рубить – силу надо иметь, а у тебя руки дрожат. Выстудишь избу – дети замерзнут. Мороз, он злее дыма. Дым только глаза ест, а холод душу вынимает.

Она говорила аксиомами своего мира. Для неё тепло было абсолютной ценностью. Дым был ценой, которую платили за жизнь зимой. Дым пропитывал дерево, спасая его от гниения и жучков. Дым сушил одежду. Дым был злом, но злом необходимым.

Девочка на лавке снова закашлялась. На этот раз долго, до рвотных спазмов. Милада метнулась к ней, постучала по спинке, дала напиться из ковша. Когда она повернулась обратно, в ее глазах стояла тоска. Тоска матери, которая знает, что её ребенок слаб, и ничего не может с этим сделать.

Андрей понял: спорить бесполезно. Нужно бить по больному. Он подошел ближе к очагу, игнорируя жар. – Слышишь, как она кашляет? – тихо спросил он. – Это не хворь из леса. Это копоть. У неё внутри все черное, как эта стена. Она не переживет зиму, Милада. Задохнется.

Вдова побледнела под слоем сажи. Она резко развернулась, наставляя на него черпак, как оружие. – Замолчи! Не накликай беду! Я тебя пустила, а ты мне детей хоронить вздумал?!

– Я не хороню. Я спасти хочу. Андрей смотрел ей в глаза. – Я умею. Я не просто дрова колоть горазд. Я знаю, как движется воздух. Я построю тебе… печь. Не эту кучу камней. Настоящую. С трубой. С заслонкой. – С чем? – не поняла она слова "заслонка". – С дверью для дыма. – Андрей импровизировал. – Послушай меня. Когда огонь горит – дым уходит в небо. Когда прогорит – я закрываю дыру. И тепло остается здесь. В доме будет чисто. Твоя дочь перестанет кашлять.

Милада опустила черпак. Она колебалась. Страх перед переменами боролся с надеждой. – Ты врешь, – сказала она, но уже без уверенности. – Ни у кого нет трубы. У старосты нет. У князя в городе и то дымник просто в крыше. Ты умнее князя?

– Там, откуда я пришел, так живут все, – соврал Андрей. Не объяснять же ей про центральное отопление. – Дай мне глину. И два дня. Если станет холодно – выгонишь меня на мороз.

Она молчала минуту, глядя на детей. Потом перевела взгляд на свои руки, черные от въевшейся сажи. – Глина у ручья, – наконец буркнула она. – Синяя, жирная. Песок сам ищи. Но если печь треснет или избу спалишь… Она не договорила. Просто выразительно посмотрела на тяжелый ухват, стоявший в углу.

– Договорились, – кивнул Андрей. Он вышел из избы, жадно глотая холодный, свежий воздух. Легкие горели. Первая технологическая революция началась. Ему предстояло вспомнить, как выглядит "Дымоход"и "Русская печь"в разрезе, имея в распоряжении только свои руки и школьные знания физики за восьмой класс.

Ресурсы под ногами

Ветер у реки был злее, чем в деревне. Он разгонялся над водой, как на взлетной полосе, и бил наотмашь, пробираясь под одежду.

Андрей стоял на коленях в бурой жиже у самой кромки воды. В руках у него было «орудие труда» – расщепленная лопаточная кость какой-то крупной скотины, примотанная жилами к короткой палке. Местные называли это «копалкой». Для человека, привыкшего к эргономичным лопатам «Fiskars», работа этим инструментом была сущей пыткой.

– Слой дерна… Потом суглинок… – бормотал Андрей, вгрызаясь костью в откос берега. – Глубже. Нужно глубже.

Он искал не просто грязь. Грязи здесь было по колено. Ему нужен был строительный материал. Обычная земля в печи растрескается и высыпется. Ему нужна была глина. Причем глина правильная – «жирная», пластичная, с минимальным содержанием песка. А песок, наоборот, нужен был отдельный – чистый, речной, кварцевый, как «отощитель» и наполнитель для раствора.

Андрей чувствовал себя геологом на чужой планете. Его мозг, разогнанный стрессом и нейропластичностью, фиксировал мельчайшие изменения цвета почвы. Вот рыжая полоса – оксид железа. Плохо, будет плавиться. Вот серая прослойка – ил. Слишком много органики, сгорит, даст поры.

Сзади, с обрыва, донеслось гоготание. Андрей не обернулся. Он знал, кто это. Те же лица, та же «культурная программа». – Глянь, Вышата! Примак наш совсем умом тронулся. Грязь месит! – Точно баба, – отозвался бас. – Горшки лепить собрался? Или куличики, как дитя малое? Эй, убогий! Червяков копаешь, рыбу удить? Так лед скоро встанет!

Мужики стояли наверху, просто жуя травинки. Для них мужчина, копающийся руками в глине – это нонсенс. Мужчина пашет, рубит, охотится или воюет. В грязи возятся бабы, когда мажут стены, или дети. Или рабы. Андрей идеально вписывался в категорию «раб-дурачок».

Он стиснул зубы, подавляя желание ответить. «Смейтесь. Смех продлевает жизнь. Но моя печь продлит её лучше».

Наконец кость с влажным чваканьем вошла во что-то плотное и вязкое. Андрей вывернул пласт. Срез заблестел на скупом солнце синевато-сизым отливом. – Ага… – выдохнул он.

Кембрийская? Нет, просто юрская глина. Синяя. Самая тугоплавкая из доступных здесь. Он отломил кусок. Холодный, скользкий, как кусок сливочного масла. Сжал в кулаке. Глина послушно приняла форму пальцев, сохранив каждый отпечаток кожной линии. Это был первый тест. Пластичность.

– Эй, ты ее есть будешь? – крикнул сверху Рябой. – Милада совсем не кормит? Навоза добавь, сытнее будет!

Андрей действительно поднес кусок глины ко рту. Но есть не стал. Он откусил крошечный кусочек, с горошину, и начал растирать его передними резцами. Лица мужиков наверху вытянулись. Шутки смолкли. Смотреть на то, как взрослый мужик с серьезным видом жует землю, было уже не смешно, а жутковато. – Точно, бесноватый… – донеслось сверху.

Андрей закрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях. На языке не должно быть вкуса соли (солончак испортит кладку). На зубах не должно быть скрипа. Скрип означает песок. Если глина скрипит, она "тощая". Если она тает во рту, как масляный крем, обволакивая эмаль – она "жирная".

Его рот наполнился вкусом сырости и минералов. Скрипа почти не было. Гладкая, вязкая паста. – Жирная, – констатировал он, сплевывая жижу в воду и прополаскивая рот ледяной водой. – Идеально. Теперь отощитель.

Он передвинулся ближе к воде, где течение намыло небольшую косу. Там песок был серым, промытым. Андрей зачерпнул горсть. Крупное зерно, угловатое (хорошо для сцепления), без ила. Кварц. Полевой шпат. Он снова сунул щепотку в рот. Хрустнуло так, что отдалось в ушах. – Чистый.

Андрей встал, вытирая мокрые, покрасневшие руки о штаны. Глину он нашел. Теперь предстояло самое трудное – транспортировка. У него не было тачки. Были только плетеные короба, которые дала Милада, и кусок старой шкуры.