Алеся Менькова – IDENTITY. Новая версия себя. Свобода быть кем хочешь (страница 3)

Следующее эссе будет посвящено критике традиционных подходов к работе с собой — психотерапии, которая часто закрепляет нас в роли «вечного пациента», и альтернативному пути архивирования опыта.

Эссе II. ТЕНИ, ЧАСТИ И БИБЛИОТЕКА ОПЫТА: ПОЧЕМУ ПСИХОТЕРАПИЯ МОЖЕТ СТАТЬ ЛОВУШКОЙ

Современная психотерапия, при всех её неоспоримых достижениях, часто невольно закрепляет человека в состоянии «вечной коррекции». Мы привыкли к устойчивому культурному убеждению: душа — это дом, в котором что-то постоянно протекает, скрипит, требует починки. Это убеждение настолько глубоко укоренилась в нашем сознании, что мы перестали замечать её власть над нами. Мы действительно живём с ощущением, что с нами что-то не так, что внутри есть неисправности, которые нужно устранять, и что главная задача жизни — найти все поломки и починить их.

И десятилетиями мы ходим по этому дому с инструментами. Инструменты могут быть разными: психоаналитическая кушетка, гештальт-пустой стул, когнитивно-поведенческие дневники, расстановочные и телесные практики. Мы выслушиваем жалобы каждой половицы — наших страхов, обид, травм, теней. Мы утешаем каждый скрип — каждую боль, каждую тревогу, каждое раздражение. Мы становимся экспертами по внутреннему ремонту, но парадоксальным образом сам ремонт никогда не заканчивается. Как только мы починили одну половицу, скрип появляется в другом месте. Мы успокоили внутреннего ребёнка — просыпается его тень-защитник, ещё более травмированная Мы интегрировали одну тень — из темноты выступает следующая.

Этот бесконечный процесс имеет под собой прочное нейробиологическое основание. Внимание, которое мы направляем на любую структуру психики, подпитывает её энергией. Чем больше мы исследуем свою тревогу, тем больше нейронных связей выделяется под эту тревогу, тем детальнее мы её различаем, тем больше оттенков в ней находим. И тем более реальной и значимой она становится. Мы попадаем в ловушку: мы хотим избавиться от проблемы, но сам способ взаимодействия с проблемой делает её центральной фигурой нашего внутреннего ландшафта. Мы становимся заложниками собственного внимания.

Но есть и более глубокий слой. Долгая терапия невольно формирует у человека новую идентичность — идентичность «того, кто в процессе», «того, у кого есть травма», «того, кто работает над собой». Эта идентичность даёт определённые бонусы: чувство осмысленности, принадлежность к сообществу, язык для описания себя, оправдание своих неудач. И подсознательно человек уже не хочет расставаться с этой идентичностью, потому что тогда кто он? Чем он будет заниматься? О чём говорить с терапевтом, с друзьями, с самим собой? Пустота, открывающаяся за вопросом «а если я уже не тот, кто лечится?», пугает не меньше, чем сами проблемы.

Здесь мы подходим к ключевому моменту: а что, если вообще не нужно бесконечно ремонтировать старый дом? Что, если можно построить новый? Эта мысль звучит почти кощунственно в контексте современной психотерапевтической культуры, где главная ценность — «исцеление», «интеграция», «принятие себя». Но принятие себя часто подменяется принятием своей старой, травмированной, ограниченной версии. Мы говорим: «Я принимаю себя таким, какой я есть», но подразумеваем: «Я принимаю, что навсегда останусь с этим страхом, этой болью, этим паттерном, просто научусь с ними жить». Это не освобождение, это капитуляция.

Конечно, я не призываю отрицать ценность психотерапии. На определённом этапе работа с частями, тенью, травмой необходима. Важно увидеть, что внутри нас есть множество голосов, признать их существование, понять их функцию. Без этого этапа любая попытка «построить новый дом» будет бегством, отрицанием, которое рано или поздно приведёт к срыву. Но проблема в том, что для многих людей этот этап становится бесконечным. Они застревают в позиции «вечного пациента» и не решаются на следующий шаг.

Этот следующий шаг — переход от ремонта к строительству. От бесконечного диалога со старыми частями — к сознательному созданию новой идентичности. От вопроса «как починить то, что сломалось?» — к вопросу «кем я хочу стать теперь?». И здесь нам нужны другие инструменты — не терапевтические, а скорее творческие, конструктивные, ориентированные на будущее, а не на прошлое.

Чтобы лучше понять, почему традиционная терапия часто удерживает нас в прошлом, и что можно сделать иначе, давайте внимательно рассмотрим несколько наиболее влиятельных терапевтических моделей. Мы увидим, что все они, при всех их различиях, построены вокруг одной и той же логики — логики выявления, диалога и интеграции внутренних сущностей. И именно эта логика, будучи абсолютизированной, создаёт эффект «залипания».

Начнём с модели, которая сегодня набирает огромную популярность, — IFS, или Internal Family Systems, разработанной Ричардом Шварцем. Эта система предлагает радикально иной взгляд на устройство психики: внутри нас нет единого монолитного «Я», а есть целое внутреннее семейство — множество субличностей, которые Шварц называет «частями». У каждой части есть своя роль, свои убеждения, свои эмоции, свой возраст и даже свой голос. Есть «менеджеры», которые пытаются контролировать нашу жизнь и окружение, чтобы мы были в безопасности. Есть «пожарные», которые импульсивно реагируют на любую угрозу, заливая её чем попало — едой, алкоголем, работой, скандалами. И есть «изгнанники» — самые уязвимые части, несущие в себе травматический опыт, боль, стыд, страх; именно их менеджеры и пожарные пытаются удержать подальше от сознания, чтобы мы не чувствовали эту боль.

Над всеми этими частями, согласно IFS, стоит «Селф» — изначальное, целостное Я, обладающее качествами сострадания, любопытства, уверенности, спокойствия и ясности. Селф не является ещё одной частью; это то, что остаётся, когда части успокаиваются и дают ему пространство. В этом смысле IFS удивительно близка к тому, что в восточных традициях называют «наблюдателем» или «свидетелем», и к тому, что в учении «Operator Found» мы называем Наблюдателем. Задача терапии — помочь Селф занять лидерскую позицию, научиться доверять ему, позволить ему быть внутренним родителем для всех частей.

Я считаю IFS гениальной системой. Она действительно позволяет человеку увидеть: то, что мы привыкли считать собой, на самом деле — многоголосие, хор, в котором постоянно звучат разные голоса. Это знание само по себе освобождает, потому что перестаёшь отождествляться с каждой громкой эмоцией или навязчивой мыслью. Ты можешь сказать: «Это не я злюсь, это моя разгневанная часть», «Это не я боюсь, это мой испуганный внутренний ребёнок». Уже одно это создаёт дистанцию, пространство для выбора.

Но даже в этой замечательной системе есть нюанс, который редко обсуждается. При правильной работе, часть интеграции — это научение Селф заботиться о частях, быть для них «внутренним родителем». Мы вступаем в диалог с частями, выслушиваем их, утешаем, объясняем, договариваемся. И это прекрасно работает на этапе знакомства с собой. Но обратите внимание: части не уходят. Они трансформируются, меняют свои роли, становятся менее реактивными, но они остаются частью внутреннего ландшафта. Мы не выселяем их из дома, мы просто учимся с ними жить. И, честно говоря, нам даже начинает нравиться эта сложная внутренняя экосистема. Мы гордимся тем, как хорошо мы знаем свои части, как умело мы с ними обращаемся. И незаметно для себя мы фиксируемся в этой конфигурации, где части — по-прежнему главные действующие лица, а Селф — лишь заботливый менеджер.

Здесь и кроется главный парадокс, о котором редко говорят в терапевтических кругах. Вся эта сложная внутренняя работа требует колоссального количества энергии. Каждая часть, которую мы «держим при себе» — с которой мы поддерживаем диалог, которую мы утешаем, за которой мы наблюдаем, — продолжает потреблять наше внимание. А внимание, как мы знаем из нейробиологии, — это самый дефицитный ресурс психики. Когда мы направляем фокус сознания на какой-либо объект, соответствующие нейронные сети получают подкрепление, кровоток, энергию. Они буквально питаются нашим вниманием.

Получается парадоксальная ситуация: мы хотим освободиться от влияния старых травмированных частей, но сам способ нашего взаимодействия с ними делает их только сильнее. Мы похожи на человека, который пытается потушить пожар, подливая в огонь бензин, но называет это «налаживанием диалога с пламенем». Внутренние части не исчезают от того, что мы с ними разговариваем. Они становятся более изощрёнными, более искусными в коммуникации, но они никуда не деваются. Более того, мы начинаем идентифицировать себя с этой внутренней сложностью. Мы становимся «теми, у кого богатый внутренний мир», «теми, кто глубоко проработан», «теми, кто знает свои тени». И эта идентичность — идентичность вечного исследователя своих глубин — становится новой ловушкой.

Я проверила это на собственном опыте. Пока я «работала» со своей больной ногой как с отдельной сущностью, выясняла её потребности, договаривалась с ней, она оставалась. Я стала экспертом по своей боли: я знала, когда она усиливается, от чего зависит, какие слова на неё действуют. Но она не уходила. Боль уходила лишь тогда, когда я перестала делать её центром внимания. Когда я просто перешла в другую идентичность — в ту, где этой ноги с её проблемами не существовало в фокусе. Не потому что я отрицала боль, а потому что я перестала её подпитывать своим вниманием.