Алена Воробьева – Книга жизни. Мемуарная проза (страница 7)
С документами вышла, конечно же, путаница – записывать меня ходил папа, которому выдали свидетельство о рождении меня в Чаплыгине, а не в Липецке, и не Алены, как хотели меня назвать, а Елены – потому что, объяснили, имени Алена нет, дома зовите как хотите. Вот всю жизнь я и воюю из-за одной буквы – в паспорте я Елена, а зовут меня Алена – на Елену я даже не отзываюсь. Пишу я свои имя и фамилию принципиально через букву е, без ё – так серьёзней.
Мама считала, что я вылитый отец, хотя ей все говорили, что я похожа на неё. Но для меня мама была недостижимой красавицей, сравниться с которой могли только секс-символы итальянского кино того времени. В отличие от меня, в своей неземной красоте она, как и моя прабабка, была уверена – и тут не поспоришь, это действительно так.
Сразу после моего рождения мама поступила в Московский государственный университет на факультет журналистики, где училась заочно, и дважды в год уезжала туда на сессии, оставляя меня своим родителям. Папа работал шофёром, электриком, кочегаром – в детстве я его мало помню. Помню песни, которые он пел мне под гитару, когда укладывал меня спать: «Лади-лади-лади-лай-дай, музыка, громче, громче играй! Как прекрасна принцесса на троне – в парчовой одежде, в алмазной короне…»
С мамой они были очень музыкальны – она окончила школу по классу фортепиано, и ей даже прочили консерваторию, поэтому играть на гитаре она научилась легко. В юности мама писала стихи – неплохие, с сюжетом и драматургией, и перекладывала что-то из них на музыку. По вечерам родители пели – и многие хиты того времени, от романса «Белый шиповник» из рок-оперы «Юнона и Авось» до репертуара Высоцкого – я знаю благодаря им.
Перекладывала на музыку под гитару мама и стихи любимых поэтов – Александра Блока – его «Девушка пела в церковном хоре» я только на мамин мотив пою, Анну Ахматову и её «Сероглазый король», Марину Цветаеву с её «Развела тебе в стакане горстку жжёных волос» и «С фонарём обыщешь весь подлунный свет» также впервые услышала в её исполнении. Много позже такие же эмоции у меня вызвали певицы Елена Фролова и Эльмира Галеева, с которыми я встречалась в Липецке и Воронеже благодаря протоиерею Димитрию Струеву – поющие прекрасными голосами под неземной красоты музыку стихи поэтов Серебряного века.
И хотя пела мама только на нашей кухне, где компанию ей составляла иногда её подруга Елена Пронина, дочку которой Ксению я потом крестила в свои 16 лет, квартиру, в которой мы жили на Ленина, домом я никогда не считала. Туда мы приходили только вечером, чтобы переночевать. Оттуда и одно из воспоминаний и ощущений детства: ярко освещённая комната, где я играю (я помню наизусть почти все свои детские игры и игрушки), а сразу за порогом – другой, тёмный мир неосвещённой комнаты – зала. Свет горит только в кухне, где читает или работает (пишет, а иногда поёт) мама – и до неё, до светлой кухни – две страшащих тьмы – зал и тёмная, без окон, прихожая. Отсюда – и ощущение «на краю» – крайности и даже… брошенности в чём-то.
Жили мы с мамой одни, но часто гостили у деда – он сидел со мной маленькой, когда я болела и прогуливала нелюбимые детский сад и школу, после занятий я шла к нему, и каждый день летом была у него. Вообще каждый день, поэтому дом деда был – и остаётся – мне родным.
Бугор
Представьте себе улицу – тихую, зелёную, неасфальтированную, заросшую сплошь, кроме просёлочных дорожек, муравой и репейником, да ещё ромашками с одуванчиками и пастушьей сумкой с цикорием – они росли и в наших дворах, – улицу, ведущую в заросший одичалый овраг, и дальше, к реке.
А теперь – два дома, один справа – деревянный, другой – слева – чуть длинней, упирающийся своим торцом в овраг, и оштукатуренный жёлтым. В их начале – колонка и канава, по неглубоким краям которой растёт американский клён. Пройдите теперь справа от канавы, по дорожке, ведущей в овраг, к каменному трёхступенчатому крыльцу деревянного дома. Это и есть наш дом.
***
Улица, которую хочется погладить ладонью,
С канавой посередине, с колонкой,
С дровами, сложенными под крышу сарая
Между стеной и двумя тополями,
С бархатной зеленью – ковром к оврагу, —
Почему тебя сфотографировала только моя память?
И дом, и двор наш можно назвать усадьбой. Дом был деревянный, большой, на две семьи – строили его дед с прадедом, и место выбрали красивое – и в городе, и у реки, и собор рядом, и всё Заречье на ладони – тоже с разрушенным остовом купола зареченской церкви и водонапорной башней, которая придавала русскому нашему подстепью акцент рыцарского пейзажа.
Так и жили мы в некоторого рода средневековье – семьей хлебопашца и миннезингера (хлебопашцем был дед, бабушка же писала стихи). Для стихов и у меня было излюбленное место – деревянная лестница в огороды. Я сидела на третьей сверху ступеньке, смотрела на овражьи тополя и зелёный берег с кустами сирени, пятнистыми коровами и верхушками зареченских домов, на мальчишек, которые запускали воздушного змея на том боку, и писала стихи. Что-то очень простое и пасторальное для 7—8 лет:
Лестницу называли дедовской – он сам смастерил её, уже при мне – до этого все три семьи пользовались лестницей тёти Раи, которая жила чуть дальше – за хозяйственными постройками, в белёном доме с красными наличниками. Благодаря её неукротимому нраву бугор превратился в крепость. От улицы и соседей отгородились заборами, от оврага – колючей проволокой, подступы к огородам обозревались Киргиз, а дальше была река. Все калитки запирались на засовы, двери – наша была единственной, что выходила на улицу – на крюки, и только к нам через ворота могли заглядывать пьяницы – за стаканчиком – которые часто ходили выпить в овраг или к сараю дома напротив, на брёвнах.
Отношения с ними были привычными – хозяина они уважали, перед хозяйкой – а бабушка была детский врач, и её знал весь город (и она всех знала) – робели, а мне иногда таскали подарки: в возвращенном стаканчике иной раз – полурастаявшее мороженое, которое я съедала тут же у двери, украдкой – бабушка не разрешала ничего брать, а один раз даже преподнесли луковицу гладиолуса со словами: «Дай мамке, пусть посадит». Поскольку мама на огороде бывала редко, я пошла с луковицей, которую приняла за обычный лук, к бабушке, и она, каким-то чудом распознав гладиолус, вместе со мной посадила его в выделенном тут же для моей садовой деятельности палисадничке, во дворе между красной смородиной и вишней у туалета.
Там же рядом была кормушка для птиц, которую тоже сладил дед – он всё делал своими руками – и стол, и табуреты, и этажерку (стеллаж) для книг, и тот же туалет, и лестницу в огород. До этого в палисаднике росли и цвели только розовые пионы буйным кустом прямо посередине, а всё остальное заросло сорной травой. А тут поднялись и, к моему удивлению, зацвели мои стройные красавцы-гладиолусы (бабушка раздобыла ещё пару луковиц), прекрасно непохожие на другие цветы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.