Алена Филипенко – Лишний в его игре (страница 10)
Увидев ее, друзья застывают и хором говорят:
– Здрасте!
– М‑мам? – жалобно блею я. – А ты чего так рано?
– В университете пожарная тревога, всех пораньше отпустили. – Она одаряет нас рекламной улыбкой. – Здравствуйте, здравствуйте. Рада увидеть наконец друзей Ярослава.
Дальше она окидывает взглядом голых по пояс Лену и Никитина, затем – Фиалкина. Он так и застыл с повязкой на голове, метелкой в одной руке и бокалом в другой. Мама переводит взгляд на Машу в тот момент, когда она пытается спрятать за спину бутылку с ликером… Изучает упаковки от еды на полу и бокалы… Держится так, словно она в музее разглядывает любопытные экспонаты.
Лена и Никитин быстро одеваются. Маша таращит на Фиалкина глаза, мысленно подавая знак: «СНИМИ!». Не сразу, но до него доходит, он в спешке сдергивает повязку и прячет за спину вместе с метелкой. Повисает мучительная пауза. Я хочу провалиться сквозь землю, остальным тоже неловко. Они не знают, чего ждать от моей мамы. Что она сделает? Наругает?
– Обедаете? – Мама смотрит дружелюбно. Как будто не заметила ничего подозрительного.
– Ага, – снова говорим хором.
– Ну обедайте, обедайте. А потом приходите на чай. Я пирожные купила.
Друзья расслабляются. Никто, кроме меня, не понимает, что мамино дружелюбие показное. А вот я слишком хорошо ее знаю. Прямо сейчас она осуждает все и всех. Лену и Никитина – за топлесс, (а Лену вдвойне еще за стрелки на колготках), Фиалкина – за повязку и метелку, Машу – за красные прядки, а всех в целом – за распитие ликера и срач в гостиной. Мы грубо нарушили ее нормы морали, но она ни за что не покажет свои настоящие чувства: для нее это значит проявить слабость. Равносильно тому, чтобы снять броню на поле боя.
Мама переводит взгляд на меня. В ее глазах – упрек и злобное торжество. «Так и знала, что твои друзья окажутся полным дерьмом. У такого, как ты, просто не может быть нормальных друзей». Вслух же мама говорит, что не будет нас смущать, еще раз зазывает всех на чай с пирожными и выходит из гостиной.
Лицо у меня все горит от стыда. Тщетно гадаем, заметила ли мама бутылку или Маше все-таки удалось ее вовремя спрятать.
– А эклеры будут? – спрашивает Рысев.
Он что, прикалывается? Но лицо у него честное.
– Чел, ты гонишь? Собрался пить чай с моей мамой?
– А что такого? – удивляется Рысев. – Она у тебя вон какая крутая.
Я закатываю глаза:
– Это ты еще ее не знаешь.
Дальше мы обсуждаем, идти или не идти на чай.
– Вообще-то и, в самом деле, лучше сходить… – тихо говорит Маша. – Если не пойдем, будет подозрительно, она догадается, что мы тут и правда бар опустошали, а если пойдем, то покажем: скрывать нам нечего.
Я против, но большинство голосов за, и мы идем. Мои кошмары становятся явью.
Мы все во главе с мамой дружно пьем чай в нашей столовой.
– Сервиз ниче такой. Легкий только какой-то… Пластиковый, что ли? И чашки мелковаты, – отмечает Маша.
– Это китайский костяной фарфор, – холодно поясняет мама, скрывая возмущение.
Ее явно оскорбила Машина оценка. Видимо, все должны знать, что такое костяной фарфор, и восхищаться. А еще мама с осуждением смотрит на Машины ногти с облупленным черным лаком.
– Почему костяной? – спрашивает Лена.
– Такая технология. Такой фарфор особо прочный и гладкий, потому что при его изготовлении добавляют настоящую жженную кость.
Чашки Маши и Лены зависают в воздухе. Девушки переглядываются и синхронно ставят их на блюдца.
– Чего-о, прям из костей настоящих трупаков? – Фиалкин разглядывает свою чашку с воодушевлением археолога-любителя.
Фиалкин маму явно бесит: ее улыбка становится шире, а голос – слаще.
– Домашнего скота. Кости перемалывают в муку, затем обжигают до получения костяной золы… Дорогой, справа лежит лопаточка, – еще более сладким тоном говорит мама Рысеву, который намеревается взять пирожное с блюда руками. – И эту смесь добавляют в производство.
Завершив лекцию об останках животных и фарфоре, мама спрашивает моих друзей, куда они будут поступать и кем работают их родители. Меня это убивает. Она считает, что узна́ет моих друзей по ответам на эти два вопроса. Больше ее не интересует ничего.
А по-моему, любимая песня способна рассказать о человеке в сто тысяч раз больше. Но маму не интересуют ни наша любимая музыка, ни мечты, ни хобби, ничего. Ведь все это «пустая трата времени».
Рысев отвечает, что пойдет в армию. Фиалкин шутит, что станет альфонсом. Маша говорит, что пойдет учиться на парикмахера. Мамина левая бровь медленно поднимается.
Мне кажется, будь мама президентом, она издала бы закон о принудительной стерилизации тех, кто не собирается получать высшее образование. Вышка для нее – что-то вроде обязательной прививки.
Она переводит взгляд на Лену. Та шутит:
– А я никуда не буду поступать, замуж выйду!
Мама смотрит на Лену как на клопа. Лена понимает, что мама восприняла ее слова серьезно. Смущается.
– Шучу, – быстро говорит она. – Буду поступать в лесной.
По лицу мамы непонятно, что лучше – замуж или в лесной. В местный институт лесного хозяйства обычно поступают те, кто не поступил в нормальные вузы.
Один Никитин маму радует: говорит, что собирается поступать в архитектурный университет. Но, задав следующий вопрос, про родителей, она немедленно разочаровывается. Его мать с отцом работают помощниками по хозяйству в доме одной богатой семьи. Они живут там же, в домике для прислуги, а на выходных навещают сына.
– Так, значит, всю неделю ты без присмотра? – удивляется мама.
– Да. С одиннадцати лет.
– И это нормально, по мнению твоих родителей? – спрашивает мама с осуждением.
– Мам… – Мне ужасно за нее стыдно, хочу, чтобы замолчала.
Никитин удивляется:
– Ну да. А что такого? Они мне доверяют. Да и я ничего от них не скрываю. У меня современные родители.
– Нет, ничего такого, ты прав. Видеть своего ребенка два раза в неделю – это так… Современно.
Никитин потупляет взгляд. Я опять готов провалиться сквозь землю.
После чая я провожаю друзей.
– Очень… Интересная у тебя мама, – Никитин осторожно подбирает слова.
Наверное, все мы думаем об одном: лучше было подождать столик в «Макдоналдсе».
Мы с мамой прибираемся после чаепития. Я убираю со стола, она моет посуду. В воздухе искрит напряжение, а в поведении мамы сквозит все то же злорадное торжество. Моет ли она чашки, ставит ли чистые блюдца стопкой, вытирает ли приборы – в каждом ее действии ликование: «А я знала, так и знала!».
Жду, когда же она мне все выскажет. Спустя минут пять мама спрашивает:
– И часто вы заглядываете в мой бар?
Вопрос сбивает меня с толку, я не могу быстро придумать ответ.
– Никуда мы не заглядываем.
– Думаешь, я слепая? Не увидела бутылку?
– Мы выпили-то по глотку, тебе что, жалко? – огрызаюсь я. – У тебя этого добра полно, все лежит и плесневеет!
– Нет, мне не жалко. Мне непонятно, почему это все происходит тайком.
Мама в своем репертуаре: ей надо все контролировать.
– Хорошо, в следующий раз буду вести журнал учета, – язвлю я и тут же получаю уже прямую порцию осуждения:
– Вообще мне не нравятся твои друзья. Я бы не хотела больше видеть их в своем доме. Бескультурные молодые люди, в головах – ветер! И почему я ничуть не удивлена? С кем еще ты мог связаться? Пьющие, небось и курящие… Я уже молчу о нравственной чистоте… – Мама морщится. – Я застала этих двоих… без одежды. А что, если бы я не вернулась с работы раньше? Чем бы они тут занялись?
– Ничем
Я и сам понимаю, что делаю только хуже. Оправдываться – значит, показывать маме, что есть за что. Признавать ее правоту. Делать ее сильнее в нашем поединке. Так и есть, она лишь презрительно просит: