Алена Дрюпина – Жертва короля (страница 8)

Всё было не так.

Он почти поймал какую-то мысль, когда тишину вспорол судорожный, на грани истерики всхлип.

– Можешь одеваться, – лишь мельком взглянув в сторону Дарованного, разрешил Адлар.

7

Радка

Сегодня это были птицы. Огромная стая, гуляющая по скалистому берегу. Тонкие цепкие лапки, дырки вместо глаз, утробное клокотание, похожее на голубиное. Они ходили туда-сюда, ели камни, шуршали острыми белыми крыльями, а она стояла по колено в воде, почему-то горячей до тонкой дымки, гуляющей над поверхностью, и боялась дышать.

Солнце висело неподвижное, как мёртвое. В воде сновали жёлтые тонкие рыбешки, вправо и влево, вправо и влево – пока одна из них не выпрыгнула из воды и не упала назад с тихим плеском. Тогда птицы перестали клокотать, подняли слепые головы. И напали.

Рада подскочила в слезах и ещё минуту выпутывалась из простыни, всхлипывая и ругаясь. Спрыгнула с кровати, метнулась к окну, поднимая руки на уровень глаз. Была уверена – изрезаны, поклёваны, не руки, а мясо.

Нет – руки как руки.

Почти прижалась лицом к стеклу, ловя отражение, вертясь так и эдак. Лицо тоже оказалось чистым.

Зажмурившись, Радка отвернулась от окна, обхватила себя руками. На соседней кровати спала несчастная Магда, вздрагивая всем телом. Чужие крики не могли разбудить её, зато сама она вопила и стенала ещё почаще Радки. Они друг другу подходили, как два сапога. Дурак Адо давным-давно настоял, чтоб она не жила с другими мальчишками-слугами, а когда заупрямилась, позвал Магду, поставил Радку перед ней, сдёрнул с неё шапку и сказал: «Магда, никто не должен узнать, но ты знай. Разболтаешь – казню худшей казнью».

Разболтала потом не Магда – её идиот-сын, и казнь досталась ему. Магду Радка отстояла, впервые тогда схлестнувшись не с дурачком Адо, понятным, славным мальчишкой, а с Адларом-королём.

Тяжёлое тело дернулось, всхрапнуло, и Радка тихо сказала:

– Спи, Магда. Всё хорошо. Я пройдусь.

Быстро натянула штаны, заправила рубаху. Грудь убирать под тряпьё не стала. Кое-как собрала на затылке волосы, спрятала под шапку с дурацким золотым узором в виде переплетённых веточек и выскользнула за дверь.

Дворец спал некрепко – как всегда. Кто-то наверняка копошился на кухне, заготавливая на завтра всякую снедь, кто-то скрёб пол тронного зала, кто-то плескал воду на лестницы и устало возил вонючей ветошью. Гуляли по галереям мрачные стражники, позвякивая мечами, стукающимися о металлические застёжки сапог. Одно хорошо – ночью мало кому было дело до тех, чьи лица уже примелькались.

Радка миновала две галереи – стражники удостоили её парочкой взглядов вскользь, да и только. Лестница, коридор с густым зелёным ковром, ещё одна лестница. Зевающая Сола отодвинула ведро, пропуская Радку, и проворчала:

– Все не спят, а… Пожалуюсь вот, что по девкам бегаешь!

– Да ну тебя, – понизив голос до привычного гудения Радона, смутилась Радка. Сола сдвинула густые брови и погрозила:

– Ты смотри! Ежели чего – чтоб женился как миленький!

– Да женюсь, женюсь, – окончательно засмущался Радон и, надвинув шапку пониже, ссутулил плечи и торопливо зашагал по коридору.

За углом Радка выпрямилась, стряхивая порядком надоевшего Радона, и свернула налево, на широкую лестницу, ведущую вниз, – отсюда уже пахло зажжёнными благовониями.

Когда ей снились птицы – или жуки, или бешеные собаки, или крысы, или ещё кто – она всегда приходила к Ташш. В детстве к мамке бегала и к бабке, первой утыкалась в пояс, пахнущий мукой, потом и специями, второй – в шершавые ладони, грубые от постоянной стирки в ледяной воде. А тут, в королевстве-без-проблем, в Земле Ташш – никого другого не нашлось. Только кусок камня с лицом богини, дунувшей на пустоту и родившей мир.

– Эй! – Последняя ступенька почти вылетела из-под ног, когда Радка услышала оклик.

Оглянулась, накидывая Радона, как куртку в холодный день.

– Чего ещё?

По коридору шагал, засунув руки в карманы, Кидар. Безрукий Кидар, Кидар-вкривь-и-вкось – как только его не называли. Кидар, которому вечно что-то не так. Радон притормозил, скрестил руки на груди, развернулся неторопливо – так казалось, что плечи у Радки шире, чем есть.

– Ну?

– Да погоди. – Кидар дёрнул плечом, ухмыльнулся, облизнул верхнюю губу, перечеркнутую тонким белым шрамом.

Говорили, прислонился в детстве к горячему противню – очень уж сладко пахло печёным сахаром. Теперь ему было сколько-то там за двадцать, но мозгов так и не отросло – он единственный из кухонных слуг постоянно ходил, то посасывая обожжённый палец, то подволакивая ногу, на которую уронил груду пустых кастрюль. Почему его держали до сих пор во дворце – одной Ташш было известно. Может, жалели как сироту. Может – как умственно убогого, кто их разберёт.

Он наконец спустился по ступенькам, притормаживая на каждом шагу, ухмыльнулся шире прежнего и сказал:

– Радончик. Я тут слышал.

– Ну? – свел брови Радон.

Радкино сердце отчего-то забилось, а в животе похолодело.

– Слышал, что сиськи у тебя отросли. Дай потрогаю?

Дерзко протянутую руку Радон оттолкнул в последний момент, запнулся, чуть не рухнул наземь. Выпрямился, выплюнул:

– Кидар, сдурел? В портках у себя потрогай!

Кидар улыбнулся кривыми губами, шагнул вперёд. Радка отступила. Он же выше на полторы головы. И руки у него длиннее. Радон сглотнул, задрал подбородок, опустил руки вдоль тела, наклонил голову. Медленно сложил пальцы в кулаки. Кидар заметил – засмеялся мерзким смехом, похожим на индюшиное кряхтение.

– Ой, да брось, Радончик. Ну, жалко, что ли? Мне-то что, девка и девка, подумаешь, но другие что скажут? Я-то помолчу, но ты мне повод молчать дай, ловишь, ага?

На стенах плясали тусклые тени. В храме было тихо – только едва слышный треск свечей, не догоревших с заката. Мощная фигура Ташш возвышалась прямо за спиной у Радки и не могла помочь ничем.

Кидара, конечно, казнят за домогательства, ещё и в храме. Да и за что угодно казнят, если только Радка скажет Адо. Не просто казнят – на кусочки разнимут и скормят птицам.

Только ей-то сейчас что с того?

– Ну, не дури давай, – увещевал Кидар. Радка попятилась, и ещё, и ещё, пока не уперлась спиной в подножие постамента Ташш. Кидар прижался следом, но тут же получил коленом и отлетел с шипением.

Только метнуться прочь Радка не успела – предплечье обожгла боль от яростной коршуньей хватки. Полетела на пол шапка, лопнула резинка, разметались по спине светлые волосы. Кидар встряхнул её, наконец облапил грудь, толкнул к стене.

Радка застыла. С губ чуть не сорвалось нелепое «Адо», но она вовремя заткнулась. Нет. Не поможет. В груди горело, в животе рождалась и поднималась к горлу тошнота. Кидар уже запустил холодные пальцы под рубашку, шарил там, тяжело дыша и то и дело посмеиваясь, как слабоумный.

Тогда Радка вспомнила о птицах.

И о бешеных собаках.

Ещё ей снился как-то мёртвый город с гниющими, изъеденными язвами телами.

Ещё – целое море насекомых, огромный жужжащий шар, готовый лопнуть над городом.

Ещё…

Рука Кидара, вспотевшая, отвратительная рука, попыталась скользнуть ниже – и тогда что-то произошло.

Стая птиц атаковала. Собаки кинулись с лаем. Мёртвый город застонал. Кокон, полный стрекота, лопнул.

Кидар упал замертво, распахнув в удивлении глупые пустые глаза.

8

Тиль

Он падал снова и снова, как дурацкая игрушка-валяшка. У мелкого такая была – заяц из светлого дерева с нелепыми глазёнками в полморды, толкнёшь пальцем – стукнется лбом об пол да отскочит, толкнёшь снова – и опять, и качается, и глядит на тебя, дуралей. В городских лавках такие стоили целое состояние, точно мастера их не руками ваяли в своих тихоньких мастерских, а вынимали из пожарища, стоя на голове и ежесекундно рискуя там помереть. Зато в деревне раздобыть эту ерундовину было проще простого – несколько медяков, вложенных в руку слепого старика Груна, помочь ему пару раз воды натаскать, каши сварить, дров наготовить – и он тебе не только зайца выточит, а хоть самого короля.

А смешно было бы.

Тиль засмеялся, вжимаясь лбом в холодную, с торчащими кусками увядшей травы землю. Король-валяшка, вы подумайте. Тык – и мордой в пол, тык – и опять, и опять. Грун бы его сделал, как надо, с этими его глазами вечно сощуренными, с этим изгибом рта. Король, интересно, и спит вот с этой физиономией – «я вас всех презираю»?

– Это просто нелепо.

Воротник затрещал в крепкой хватке. Тиль покачнулся – ноги ощущались как не свои, и то ли их две, то ли три, то ли это всё одна нелепая нога, и как ими ходить – поди пойми, – покачнулся и схватился вымазанной в грязи рукой за короля.

– Знаешь такие игрушки? – спросил, слизывая с губ мелкие крошки земли. На зубах противно скрипело. – Такие, падают, а потом назад, а потом…

Он запнулся. Вытер рот, сплюнул наземь. Замер, полусогнувшись, и в следующую секунду его вывернуло наизнанку. Величество едва слышно зашипел, стремительно отлетая в сторону.

– Пршу прщения, – выдавил Тиль.

Приметив в двух шагах приличного вида кочку, встопорщенную сухой травой, на полусогнутых добрался до неё и сел, умудрившись не завалиться на бок. Подтянул колени к груди, устало опёрся локтями, нашарил взглядом Величество.

Кожей ощущал – Величество в ярости. Тихой такой, колючей, точно в него пучков крапивы напихали, и у него теперь внутри всё зудит, разбухает, жжётся.