Алена Демидова – Пробуждение (страница 1)
Алена Демидова
Пробуждение
Алуна
Пробуждение в тумане
Первым, что она ощутила, был холод. Влажный, пронизывающий холод, который пробирался под тонкую ткань платья и заставлял кожу покрываться мурашками. Вторым – тишину. Глухую, звенящую, нарушаемую лишь редкими каплями, падающими с чего-то сырого и каменного.
Алуна открыла глаза и села.
Вокруг, до самого неба, если оно там было, клубился непроглядный белый туман. Он скрывал очертания деревьев, превращая их в безликих исполинских стражей. Она была на поляне, поросшей блеклым, почти бесцветным мхом. Воздух пах влажной землей, гниющими листьями и чем-то еще… древним и забытым.
Она потянулась к памяти, как к дальней полке, но наткнулась на пустоту. Имя? Алуна. Это слово отозвалось внутри слабым эхом, единственной опорой в рухнувшем мире. Но кто она? Откуда пришла? Что было до этого холодного пробуждения? Ответов не было, лишь смутное, давящее чувство тревоги, свернувшееся клубком в глубине живота.
С трудом поднявшись на ноги, она осмотрелась. Платье из простой ткани было ей незнакомо. Ни колец, ни амулетов – ничего, что могло бы рассказать о ее прошлом. Только она, туман и гнетущая тишина.
«Надо идти», – прошептала она мысленно, и ее собственный беззвучный голос показался чужим.
Шаг за шагом, она погружалась в молочную пелену. Ноги утопали в мху, не оставляя следов. Мир вокруг был лишен цвета и звука, словно сон, который вот-вот обернется кошмаром. Время потеряло смысл; оно текло медленно, как смола, растягиваясь в бесконечном «сейчас».
Внезапно туман впереди сгустился, принял очертания. Не дерево, не скала… что-то рукотворное. Алуна замедлила шаг, сердце забилось чаще. По мере ее приближения из пелены проступила стена. Древняя, сложенная из массивных, поросших лишайником камней. Она тянулась ввысь и в стороны, теряясь в тумане, – непреодолимая преграда.
И тогда она его увидела. Прямо перед собой, в стене, был пролом. Не свежий, с острыми краями, а старый, будто стена заживала сама, но так и не смогла до конца избавиться от раны. А в проломе этом, опираясь на косяк, стояла фигура.
Алуна замерла. Это был старик. Его лицо было изборождено морщинами, словно карта неизвестных земель, а длинные седые волосы сливались с туманом. На нем был темный, потертый плащ. Но больше всего ее поразили его глаза – ясные, пронзительные, словно два осколка неба в этом белесом мире. Они смотрели на нее не с удивлением, а с ожиданием, будто он давно знал, что она придет.
Они молча измеряли друг друга взглядами. Тишина между ними была густой и напряженной.
– Ты ее нашла, – наконец сказал старик. Его голос был низким и шершавым, как скрип старых ветвей. – Дверь.
Алуна снова посмотрела на пролом в стене. За ним виднелась лишь все та же стена тумана.
– Это не дверь, – тихо ответила она, и ее собственный голос прозвучал хрипло от долгого молчания. – Это просто дыра.
Старик усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики новых морщин.
– Все двери в этом мире сначала кажутся дырами. Пока через них не пройдешь. Ты готова узнать, что за ней?
Он отступил в сторону, приглашая ее войти в пролом своим жестом.
Алуна посмотрела на старика, на темный проем, на стонущий туман вокруг. Страх сжал ее горло ледяными пальцами. Но под этим страхом, глубже, текла другая река – река жгучего, неутолимого любопытства. Что она могла потерять, кроме этого мира безмолвия и забвения?
Сделав глубокий вдох, пахнущий сыростью и тайной, она шагнула вперед.
Память. Первая дверь
Мир взорвался.
Не светом и не звуком, а ощущениями, которые обрушились на нее, словно лавина. Туман перед глазами сгустился, заклубился и вдруг пропал, сменившись знакомой, до боли родной, но забытой картинкой.
…1995 год…
Она сидела за кухонным столом, уткнувшись в тарелку с недоеденной кашей. Она была маленькой. Очень маленькой. Когда она подошла к зеркалу, то увидела девочку с черными глазками, наивными и чистыми… Она смотрела на свои ладошки, и в голове пронеслось: «Леночка… Меня звали Леночкой».
Из соседней комнаты доносился приглушенный, но яростный голос отца. Он был густым, вязким, как деготь.
– Денег нет! Опять нет! Целый день на работе, а в доме посуда не мытая!
Голос матери в ответ был тихим, усталым, словно тонкая ниточка, готовая порваться:
– Сереж, успокойся… Лена учится…
Пахло пережаренным луком, дешевым алкоголем и чем-то кислым – запахом безнадежности. Леночка старалась дышать тише, становиться меньше, незаметнее, растворяться в скрипке кухонного стула.
Ночью она просыпалась от криков отца и от слез матери… тихие, прерывистые рыдания, которые словно сочились сквозь стену и наполняли темноту ее комнаты горькой солью. Леночка замирала, вжимаясь в матрас, стараясь не шелохнуться. Она зажмуривала глаза так сильно, что перед ними вспыхивали разноцветные круги, и шептала в подушку: «Пожалуйста, сделай так, чтобы мама не плакала. Пожалуйста…»
Иногда утром она видела маму за газовой плитой. Та стояла в платье и с прической, спиной к комнате, и будто бы просто растапливала чайник. Но Леночка знала. Она подходила и молча обнимала ее за талию, утыкаясь лицом в маму .Мама замирала на секунду, затем ее ладонь, теплая и нежная, ложилась на голову дочери.
– Ничего, дочка, всё хорошо, – говорила она, не оборачиваясь. А потом отпивала чай стоя, глядя в окно на серый двор и колодец, и взгляд ее был пустым и загадочным, будто она видела что-то очень далекое, чего Леночка разглядеть не могла.
Но был и другой мир. Мир, пахнущий свежеиспеченным хлебом, пряниками, сушеными травами и воском от церковных свечей. Деревня. Бабушкин дом.
Бабушка, Клавдия Ивановна, никогда не суетилась. Она двигалась плавно, словно плыла, а ее руки, покрытые тонкой паутинкой морщин, всегда были заняты делом – то вязали, то перебирали крупу, то листали пожелтевшие страницы толстой книги. Говорила она тихо, но каждое ее слово было весомым и значимым, будто высеченным из камня.
– Наше имение в городе Камбарка было на самом высоком холме над рекой Кама,– ее голос звучал, как далекий колокольчик. – По утрам туман стелился внизу, будто молочное море. А в саду росло триста розовых кустов. Отец мой, твой прадед Иван Ефимыч, выписал их саженцы из самого Парижа…
Леночка, сидя на резной табуретке, слушала, затаив дыхание. Она закрывала глаза и представляла это: белые колонны дома, бальные платья, запах роз и пыльные дороги, по которым мчались тройки лошадей. А потом – погром, красноармейцы в буденовках, сундуки, выброшенные на улицу, и бегство в неизвестность. Бабушка рассказывала об этом без злобы, с каким-то спокойным, горьким достоинством.
Вечерами они читали молитвы. Не те, что в школьном учебнике, а старинные, на церковнославянском. Бабушка учила ее не просто произносить слова, а вкладывать в них душу.
– Бог не в храме, Леночка, – говорила она, зажигая лампадку перед темным, строгим ликом Спаса. – Он здесь. В тишине. В твоем сердце.
Леночка аккуратно выводила буквы в специальной тетрадке в клеточку: «Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную…». Эти слова казались ей заклинаниями из бабушкиных сказок, тайными ключами, отпирающими дверь в невидимый мир.
И каждый вечер, уже лежа в постели под стеганым бабушкиным одеялом, она говорила с Богом. Это был долгий, доверительный монолог.
– Здравствуй, Господи. Сегодня мама опять плакала. Папа разбил чашку. Я получила пятерку по чтение. А бабушка показала мне, как сушить зверобой. Помоги маме, пожалуйста. Сделай так, чтобы папа перестал пить эту горькую воду. И… и пошли мне снова тот сон. Прошу тебя.
И Он посылал.
Самыми любимыми снами были сны о полетах.
Она поднималась с кровати невесомой, как пушинка, и проплывала над спящим домом. Крыша была под ней, как большая грифельная доска. Она летела над темным спящим селом, где огоньки в окнах казались россыпью золотых звезд. Потом поднималась выше – и вот уже под ней плыли настоящие звезды, а ветер, не холодный и колючий, а теплый и шелковистый, обнимал ее. В этих снах не было страха, не было одиночества. Была только абсолютная, ничем не омраченная свобода. Она была птицей, ангелом, самой собой – и это было одно и то же. Просыпалась она всегда с чувством легкой грусти, но с тихой, сияющей радостью внутри, запасом сил, чтобы жить дальше.
Воспоминания отступили так же внезапно, как и нахлынули. Алуна стояла все в том же каменном проломе, по щекам ее текли слезы, соленые, как те, что она слышала сквозь стену в детстве.
Старик смотрел на нее своими пронзительными глазами, и в них не было ни капли удивления.
– Память – это первая дверь, – сказал он мягко. – Ты вспомнила, кто ты. Теперь ты готова увидеть, что ты.
И он шагнул в туман, жестом приглашая ее следовать за собой. На этот раз Алуна не колебалась ни секунды.
Горнило души
«Я помню всё, – пронеслось у нее в голове. – Все обиды, все слезы, все молитвы в подушку. Разве этого мало? Что еще можно увидеть?»
Они шли по туманному тоннелю, стены которого, казалось, были сотканы из самого света и тени.
– Ты думаешь, я не знаю, кто я? – тихо сказала она, глядя в спину старика. – Я – та девочка, которая боялась ночных шагов. Которая учила молитвы, чтобы спасти маму. Которая летала во сне, потому что наяву не могла убежать.