— Умствования в подарок, гм. Я-то рассчитывала…
— К тому и веду, — перебил Яшар. — Подарок здесь, но ты упорно не желаешь его видеть. Упростим задачу. — Я с готовностью зажмурилась. Ни хруста фольги, ни шелеста бумаги, в какую пеленают букеты. Только прелый осенний воздух начал наливаться пьянящей свежестью. Духи? Банально. Я разочарованно открыла глаза и… оцепенела. Октябрьское небо, растворённые в темноте хмурые крыши. На одной из них яблоня, окутанная пенной дымкой цветов. Кружево из лепестков и соцветий. — Нравится?
— Очень!
— Она здесь с вечера. Просто не укладывается в привычную схему, поэтому ты её не замечала.
— Почему же сейчас вижу? — Снова казалось — я смотрю с обрыва в бесконечную бездну.
— Мои предки были рисовальщиками миражей. Воспользовался их методикой. Миражи видят все. Но ты-то способна не просто увидеть, ты могла прочувствовать иллюзию в полной мере: видеть, слышать, осязать… — Он осмотрелся и досадливо прищёлкнул языком. — А какие тут чинары! Эх!
Но с меня хватило и яблони.
— Что рисовальщики, говорил, но миражей…
— Да, тысячи лет рисовали в пустынях иллюзии.
— Зачем?!
— Пустыня — это безысходность. Небо белое, песок белый. День идёшь, два — всё то же. Словно на месте стоишь. Белизна и пустота. А человек так устроен — ему в пустоте идти трудно, обязательно видеть надо, к чему идёт. Надежда. Сил прибавляется. Поэтому и рисовали. То оазис, то город…
Я глянула на яблоню.
— Не напьёшься из того оазиса, в городе от жары не спрячешься. Хотя… красиво, конечно.
— Не хлебом единым… — Яшар полюбовался на своё творение. Цветки на яблоне приобрели сиреневатый оттенок и стали напоминать картофельные. Видно, так ему показалось эффектней. — Сила у тебя есть, да разбудить её ты побоялась. Могла бы таких яблонь целый лес натворить.
Вспомнилось — в окно ломится седой от пурги ветер. Я у постели умирающей. В груди — тот самый иррациональный ужас, являвшийся всякий раз, когда требовалось открыть незнакомую дверь. Открыть и войти в погружённое во мрак пространство. Всего-то и нужно прошептать за прабабкой какую-то абракадабру. Сплетням суеверных сельчанок я не верила. Я верила в науку. Но отчего-то повторять бред уходящей родственницы поостереглась. Дверь осталась закрытой.
— Забавно, — пробормотала я. — Чего же раньше молчал?
— Нельзя, если человек сам не спрашивает. И не ради любопытства. Но я понял, ты не спросишь. Боишься. Вот решил подарок сделать, — Яшар невинно моргнул в сторону яблони. —Чтобы видела, чего лишаешься… и других лишаешь.
Я подошла к дереву. Акварельные соцветия туманились в синей ночной взвеси. От тонких, утонувших в белом пару, листьев исходило неуловимое тепло, какое излучает всё живое. Невольно я протянула руку, чтобы коснуться этого майского чуда застывшего посреди октября. Пальцы скользнули сквозь лепестки и ветви. — Мираж…
— А радость настоящая, — ввернул Яшар.
Внизу стихла так раздражавшая меня перебранка.
— Глянь, яблоня на крыше! — заорал нетрезвый, судя по голосу, мужик и восторженно матюгнулся. Потом почему-то захохотал.
— Допился! — взвизгнула женщина.
Зазвенело открываемое окно. Через мгновение полуночные скандалисты бурно обсуждали увиденное и строили предположения одно другого чудовищней.
Я собралась с духом.
— Попробую…
***
Заклинаний, шипящих зелий и чёрных кошек не было. На кухне, как обычно, кастрюли, да поварёшки — ни летучих мышей, ни жабьего яда. Тоска! Зато мы теперь частенько выбирались за город. «Старайся уловить не то, что привыкла, а что действительно видишь и слышишь. Вселенная ничего не скрывает, бери, пользуйся. Мы сами отщипнули крошку знаний, и большего не хотим» — говорил Яшар.
Сначала эти походы казались мне утомительными и бессмысленными. Сколько ни пыталась, деревья и травы молчали. Небо безмолвствовало. Солнце оставалось источником ультрафиолета. Мы часами сидели у ничем не примечательного валуна, не проронив ни слова. Когда вставали, Яшар светился, как ёлочная гирлянда (болтливый попался камень); я же лишь уныло расчёсывала комариные укусы.
— Научи лечить, — ныла я — а иллюзии твои мне ни к чему!
Яшар разводил руками.
— Всё равно к ним придёшь. Пророчество — иллюзия будущего. Врачевание — изгнание иллюзии, что человеческое тело несовершенно. Наше дело — работа с иллюзиями, а сила в том, что мы способны иллюзию создать или развеять.
И я покорно бродила по полям и лесам, медитировала у воды и огня, обнималась с деревьями, пыталась разговорить камни.
Что-то стало получаться. Пока мои яблони напоминали растрёпанные мётлы, а снег сыпался вперемешку с солью, но кривоватые чудеса начались.
Первое полноценное чудо помню до мелочей.
В то утро у двери кабинета я не обнаружила своего верного рыцаря, деда Аркашу. В пансионате (так деликатно величают теперь дома престарелых), где я работала геронтологом, он был старожилом. Когда я, врач-ординатор, здесь только появилась, дедок взял надо мной шефство. Семенил рядом, знакомил с обитателями, рекомендовал, как «всамделишную докторшу». Каждое утро дед Аркаша норовил под благовидным предлогом пробраться в кабинет, чтобы излить на мою голову ушат местных новостей. Старики подтрунивали: «Опять на рандеву попёрся. Нашкандыбает тебе Яшарка! На дуель вызовет!». За всё время деда Аркашу на посту я не застала дважды: три года назад — криз; и второй — визит внучки, не упомню уж когда.
Обеспокоенная, я пошла в комнату, где жил «рыцарь».
— Собирается, — тихо сообщил сосед.
Аркадий Матвеевич лежал на спине, уставив острый нос в потолок. Я тронула сухонькое запястье старика. Тахикардия, наполнение слабое.
— Чего придумали? — ободряюще ворчала я. — Новый год скоро, вся программа на вас, а вы…
Дед Аркаша повернул в мою сторону голову. Склеры красные, слезотечение — конъюнктивит? Вряд ли…
— Помру я, Алёнушка, — сказал негромко, как о чём-то решённом. — Хватит уж.
— Что за идеи! — Сердце ёкнуло. Я уже безошибочно узнавала эту смиренную уверенность. Так говорят те, кто устал и просто уходит.
— Хорошо пожил. Жаль, до осени не дотянул. По осени пшеница… куды там твои колечки-серёжки, переливается. Да что ты знать можешь, городская! — он фыркнул. — Видала хоть раз поле-то?
— Видела, Аркадий Матвеевич. Прабабка в деревне жила.
— Тогда ладно, — смягчился дед. — А я сына-то всё просил, свози, мол, на поле в последний раз поглядеть. Плещет ведь, волнится… — Он прижмурился и счастливо вздохнул. — А Колька мой, стало быть, всё занят да занят.
Конверты с корявым почерком деда давно падали в почтовый ящик, как в чёрную дыру. «Пишут!» — кричали ему разносящие почту и прятали глаза.
Что случилось потом, сама не пойму. Навернулись слёзы. Сквозь дрожащую пелену сверкнуло солнце. Заиграло на разлитом до горизонта пшеничном золоте. То отразилось в солнечном диске, заставив его полыхать в сотни раз ярче. Полные, клонящиеся от щедрот земли колосья пили сияющее марево.
Послышался изумлённый возглас соседа.
Дед Аркадий открыл глаза. Приподнявшись на локте, долго и жадно вглядывался в мою золотисто-солнечную иллюзию.
— Снимать пора, на землю ляжет, не подымешь, — прошептал он.
Наверно, я была ещё очень плохой колдуньей. Чудо выбралось на свет без моего на то позволения. Ну и что! Зато дед Аркаша уходить раздумал.
С того дня к моим прямым обязанностям прибавились и другие. Где только ни побывали мы с моими стариками. Таёжные реки и Невский проспект, вишнёвые сады Молдавии и виноградники Грузии, забытые московские дворики с натянутыми поперёк них бельевыми верёвками и Потёмкинская лестница… Попадало мне нередко.
— Это где ж ты, милая моя, рыло такое у Ришелья видала! — возмущённо вопила бывшая одесситка баба Капа. — Я тебя внимательно спрашиваю! Вдребезги и пополам такое Ришельё!
И я послушно искала в Интернете одесский памятник, чтобы в другой раз угодить дотошной бабе Капе.
Или дед Олег и Сергей Александрович, коренные ленинградцы, цапались на предмет оттенка скамеек в Летнем саду 38-го года. Доходило чуть не до драк. Разбушевавшихся стариков приходилось разводить по разным комнатам и выдавать каждому по иллюзии: с белыми лавками одному, другому — с бежевыми.
Жизнь в пансионате бурлила.
***
И всё же я была плохой колдуньей. Не увидела… Но Яшар-то не мог не знать! «Бывают иллюзии, которых мы не вправе касаться» — неужели это правило было ему дороже собственной жизни?
Подтекающий на бензоколонке шланг. Лужица бензина. Искра. Почему Вселенная порой объявляет неприкосновенной случайность? Мне плевать, Вселенная, на тебя и твои правила! Я бы легла поперёк порога, собачонкой вцепилась, не пустила, я бы… я бы…
Единственное спасение от дежурных соболезнований — дверь, замок. Вырвать с мясом телефонный шнур. Потом лежать. Перед глазами на обоях блёклые полоски. Если от них отвернуться, мир напомнит — в нём есть кресло, в котором Яшар любил сидеть, подобрав под себя ноги; его книги; большая щербатая кружка… А зачем они теперь?
На работе я взяла отгулы. Потом ещё. И ещё. Потом уволилась, продала квартиру и купила подальше от города крошечную избушку. Да и полоски на обоях стали лезть не в своё дело — твердили, что Яшар грозился учинить ремонт. В новом жилище обоев не было. Не знаю, что в нём было. Квадратик стены у кровати. Его помню до мельчайшей трещинки. А ещё страх — оторви от стены взгляд, сознание само нарисует мираж. Будет он стоять передо мной большой, неуклюжий, конфузливо улыбаться и… всё. 
