– Гони! – заорал я, вылетевшей из машины Амае. – Я догоню!
Она заметалась между открытой дверцей автомобиля и нашим рычаще-хрустящим клубком. Потом неожиданно уселась на землю и, широко открыв рот, заревела – некрасиво, с подвыванием, размазывая по лицу смешанные с дорожной пылью слёзы.
– Ро-о-нин! Ро-он!
Чёрт её дери! Ни одна особь-Y не учудила бы такого, когда жизнь висит на волоске!
– Езжай, говорю!!!
Но было поздно. С разных сторон к нам неслись мои модифицированные братья по разуму.
Меня поместили в камеру предварительного заключения. Утилизация – дело серьёзное, высшая мера требует разбирательств, а, следовательно, времени. Сюда же втолкнули Амаю. Первая Вышняя в каталажке для проштрафившихся модификатов – чувствовалась в этом некая нервозность. Страх перед женщиной-эталоном, знавшей то, что знать положено было только ГМО – сверхлюдям, как они величали себя теперь с лёгкой подачи Предводителя. Чего они опасались? Что Амая откроет эталонным жителям городка их безрадостное будущее? Вероятно, повстанцы правы. Загнанная в угол мышь бывает пострашнее льва.
Я смотрел в поблёскивающее под самым сводом окошко. Там садилось и вставало солнце. Раз за разом. Сутки за сутками… Последние часы с Амаей. Порой на меня накатывала волна иссушающей ярости. Я бросался к дверям и до кровавых брызг колотил в непробиваемую обшивку. Что-то орал. Кажется, что Амая "не такая", и её следует пощадить. Смешной детский лепет. Потом наваливалась апатия. Тупая, промозгло-серая безысходность. Я валился на пол, клал голову Амае на колени и затихал. Еду нам не приносили. Забыли, видно, в суете, что заключённая нуждается в пище ежедневно. Неудивительно – тюрьма для модификатов, способных обходиться резервами собственного организма месяцами. Ещё было чертовски холодно. Тоже ничего из ряда вон выходящего – наши защитные системы справлялись с любыми температурами, так что ГМО-тюрьмы никогда не отапливались. Амая сворачивалась в клубок и дремала у меня на груди. Её дрожь передавалась мне. Я согревал её худенькие плечи ладонями. Растирал острые лопатки.
Дрожать она, наконец, перестала. Спала тихо, точно впавший в анабиоз лягушонок. Телепатические волны я отключил. Казалось, вопли беснующейся толпы и выкрики Предводителя рвутся из ментального пространства и вот-вот достигнут ушей Амаи. Я дышал на её невесомые пальчики, стараясь сохранить ускользающее тепло. Я не видел их в кутающем нас густом сизом облаке, но чувствовал как они стынут. Согреть их не получалось. От собственного бессилия хотелось выть и биться головой о стену. Во сне Амая, кажется, плакала – беззвучно и неприметно. Мой свитер пропитался влагой, кожу саднило, но я не двигался. Я хранил её сон.
Послышался скрежет открываемой двери. Что-то осыпалось с жалобным звоном. Я вздрогнул.
– Эй ты, живой?! – крикнули из тумана. Я не ответил. В лицо ударил ослепительный луч. Глаза отвыкли от света, пришлось прикрыть их рукой. – На выход!
Я поднялся, бережно прижимая к себе спящую Амаю. Надзиратель грубо толкнул меня в спину. Я покачнулся, безуспешно хватаясь за воздух. Холодный влажный комок выскользнул из моих рук. Упал, рассыпчато зазвенев на скользких плитах. Следом рухнул я.
Ползая по катку, в который превратился бетонный пол нашей камеры, я собирал ледяные осколки. Уговаривал потерпеть, обещал согреть. Только бы не пропустить ни единого кусочка! Амая, мой ночной дождик, моя статуэтка. Моя ледяная девочка… Какие мы всё же разные!
Разные, как всякие люди.
Тюремщик сплюнул.
– Что ты, к чертям собачьим, за ГМО! Спятить из-за…
Я его не слушал. Перебирал в руках ледяное крошево – оно таяло в ладонях, утекало сквозь пальцы. И поделать с этим я ничего не мог. То что они называли Освобождением, оказалось войной. Я это сейчас понял. Я понял, а он – нет. Так кто из нас спятил?
Загадка для Дениса Давыдова
Хлипкий мужичонка со спутанными, словно свалявшаяся кудель, волосами вскочил.
— А вот и не попритчилось! — заорал он, сгорая от обиды. — Как есть, в чёрта перекинулся! Не нырни супостат под землю, достал бы я его вилами!
Сидящие у костра зашлись в хохоте. Свои истории Прошка начинал неизменным: «Раз была со мной такая оказия…». Брехал он вдохновенно, из одного желания развлечь. Правда, скоро входил в раж и уж сам верил в собственные россказни. Радующий по началу смех к середине повествования приводил его в бешенство. Вот и сейчас Прошка сердито сопел, поглядывая на хватающихся за бока соратников.
— Ай, да Прошка! — Одетый в простой чекмень мужчина, прятавший до того улыбку в кучерявой бороде, лукаво сверкнул глазом. — Армию вражью едва головы не лишил. Вот кого Буонапартию страшиться надо. Всю Европу прошёл, а тут на тебе — Прошка с вилами!
Осенний лес снова взорвался дружным гоготом. На этот раз Прохор стушевался. Припираться с барином, пусть даже не брезгующим делить с ним местечко у огня, было совестно.
— Да я, Денис Васильевич, того… — забормотал он, судорожно пытаясь найти оправдание.
Тут фортуна ему улыбнулась. Свет пляшущего на ветру огня выхватил из темноты кряжистую фигуру. Головы повернулись в сторону гостя. Сконфуженный Прошка, воспользовавшись замешательством, юркнул за спины насмешников и притих.
— Ты как тут очутился? — В голосе штабс-ротмистра Бедряги сквозило любопытство с долей плохо скрываемого раздражения. Поставленный им караул, пропустил в лагерь незнакомого старика! Теперь от Давыдова жди нагоняя.
— Дело у меня здесь, — хмуро ответил дед, без приглашения усаживаясь у костра. Он смотрел в огонь и, похоже, объяснять свой визит не собирался.
— Какое ж дело у тебя к нам? У нас заботы ратные, а ты, поди, восьмой десяток разменял.
Послышались смешки. Старик и ухом не повёл.
— Какое, не твоя печаль. Не до вас мне. Своя у меня беда. Её и решать буду.
Брови у Давыдова сошлись на переносице.
— Своя, говоришь? Мы-то тут с общей справляемся. Или тоже в одиночку Наполеона на вилы поднять задумал?
В этот раз в его словах послышалось не добродушное зубоскальство, доставшееся Прошке, а холодная неприязнь. Никто не улыбнулся и из его окружения.
— Подожди, в силу войду, решу беду вашу, — невозмутимо, точно не смотрели на него десятки колющих глаз, ответил старик. — Сам решу. А за то останусь пока тут.
Денис Васильевич и Бердяга переглянулись. Во взглядах мелькнула догадка. Не всякий рассудок мог совладать с тяготами злой годины: голод, смерть близких, потеря нажитого каждодневным тяжким трудом. Снова саднящая память прописала до мелочей: разорённый дом, чадящая в студёном мраке лампадка, прижавшийся к иконе лбом сельский священник. Безумный попик, у которого Давыдов не так давно останавливался на ночлег. Видя чинимое басурманами надругательство над церквушкой, где служил без малого полвека, разумом батюшка помутился. С той поры слышится бедняге плачь спасённой им иконы Божьей Матери. Сам он над ней слёзы ронит, лик ей утирает, покоя найти не может. Какой ценой уберёг потемневший от времени образ Богородицы — Господу одному и ведомо. Её только и уберёг… Тут кто угодно умом тронется.
И это лишь один из тех, чьи слёзы, беспомощное бормотание или надсадный крик жили теперь в тягостных воспоминаниях и горячечных снах Дениса Васильевича.
Кто-то из несчастных рвался в отряд, сжигаемый больной, безотчётной ненавистью. Давыдов от сердца сочувствовал, но в свои ряды принимал лишь способных в праведной ярости сохранять здравомыслие.
Но что делать с пожаловавшим из лесной чащи стариком? Не бросать же на произвол судьбы. Да и, всё едино, увяжется. Такой не отступит, по глазам видно. А там, может, прибьётся к деревне какой. Угомонится.
Поразмыслив так, предводитель партизанского отряда спросил:
— Леса да дороги знаешь?
Дед утвердительно кивнул.
— Кто ж лучше моего знает?
— Вот и ладно. Путь указывать станешь. В сражения не возьму, не просись. А вот к котлу с похлёбкой поставлю. Нечего моим воякам силы на бабьи дела тратить, — Давыдов подмигнул товарищам. Те заулыбались. Старик равнодушно пожал плечами.
На вопрос, какого он роду-племени, новоявленный ополченец ответил коротко и не сразу. Покряхтел, точно вспоминая, наконец, буркнул:
— Архипом звали.
Сначала Давыдов странному старцу не доверял. Скрыто справлялся в деревнях, верно ли тот прокладывает путь. Старик неизменно указывал кратчайшую дорогу, зачастую неизвестную даже местным. В первый раз, уличив Архипа в том, что повёл он отряд по тропе, теряющейся, со слов местных, в непролазной трясине, Денис Васильевич не на шутку осерчал. Хотел, было, по закону военного времени наказать, да рука не поднялась. Тем более, что трое смельчаков вызвались конвоировать подозреваемого в измене по означенной тем дорожке. Никуда ему не деться! Коль почуют молодцы неладное, быстро воздадут предателю по заслугам. Давыдов, взвесив все за и против, согласился. Отряд двинулся к назначенному пункту по верной дороге, Архип с конвоем — по сомнительной. Когда партизанский отряд прибыл на место, четвёрка давно поджидала их там. В глазах Архипа Давыдов прочитал лишь скуку — ни обиды, ни горечи. Зато лица воинов озадачены были чрезвычайно. Все в один голос утверждали, что запримеченное издали болото, словно бежало от путников, швыряя под копыта их коней поросшую невысокой травой равнину. По ней группа без труда добралась до намеченной точки. Тогда-то впервые и прозвучало это слово — лешак. Давыдов, помнится, лишь посмеялся — ну и шутники эти гусары! 
