Алена Дашук – АСКЕТ (страница 43)

— Привет… — в мобильнике что-то потрескивало. Васька подыскивал слова.

— Как ты?

— Нормально… — снова молчание. На заднем плане шипящий голос Марины: «Спроси, как он себя чувствует. Господи, самому не догадаться что ли!». — Как ты себя чувствуешь? — послушно повторила трубка.

— Нормально, — в груди засвербело. Васькин звонок был явно сфабрикован матерью. Сам бы не позвонил.

— Ладно. Пока, пап. Поправляйся! — трубка облегчённо загудела.

Олег машинально взял в руку чашку с соком. Глотнул. Ком медикаментозной тошноты сковал глотку. Приступ был очень кстати. Физические муки отлично купировали навязчивые и ещё более мучительные мысли. Когда же он допустил ошибку? Может быть, когда перестал чмокать перед уходом жену в щёку? В тягучую тишину клиники ворвалась Олеся. Высокая, красивая женщина с золотыми, как когда-то у матери, волосами.

— Привет! — радостно воскликнула она.

«Все делают вид, что всё отлично, — неприязненно подумал Олег. — Поддержать, наверно, пытаются».

— Я тебе яблочек принесла. Тебе можно яблоки?

— Ага, — вяло кивнул отец. За девятнадцать лет дочь так и не узнала, что он терпеть не может яблоки. Впрочем… А что терпеть не может она? Олег задумался.

— Тебе лучше? — Олеся уселась на больничный стул, по-королевски взмахнув мантию белого халата, накинутого поверх модного костюма. У неё всегда всё было самое модное. Олег залюбовался. Красавица выросла…

— Ничего, вроде. Скрепим, — отмахнулся он от неприятного вопроса. Нельзя ведь беспокоить беременную женщину рассказами о том, как его мутит от вала лекарств. Как темнеет в глазах. Как больно бывает дышать. Как хочется жить.

— Ну и молодец! А чего такой кислый?

— Да нет…

В голове стучал трусливый вопрос — что сказала Олеся матери о невозможности покупки квартиры. Олег слушал и не слушал дочь. Смотрел в одну точку, сконцентрировав взгляд на её округлившемся животе.

— Эй! — Олеся заглянула отцу в глаза. — Ты где?!

—Что?

— Новости, говорю, хорошие!

— Да? Какие?

Олеся расхохоталась.

— Мой папа стал мечтателем! Повторяю для особо романтичных, мы с Мишей нашли квартиру! В самом центре. Парк рядом. С маленьким гулять будем там. И не дорого. Хозяева на ПМЖ куда-то уезжают. Им быстрее надо продать. Просто шик, а не квартирка! Я даже и мечтать не могла…

Олег сидел на краю кровати, чувствуя, что внутри него падает лифт. С адским, искрящим, скрежетом он летит вниз. От этого человека внутри кабины расплющивает о потолок. И почему-то было очень жаль Мишу.

КОГО ИЩУТ МАШИНЫ

— Простите, но это не мой заказ… — Я с трудом вынырнула из тягуче-сладкого фиолета ночного Майнца.

— Вам передали с того столика, — официант наклонился к самому моему уху, точно сообщил что-то интимное. Непристойно интимное. Я с отвращением отодвинулась от его сладострастно-влажных губ. — Там записка, — он обиженно выпрямился и отправился прочь, виляя бёдрами. На моём столике осталась стоять крошечная чашка эспрессо. На блюдце аккуратно сложенная треугольником салфетка. Полевая почта — я презрительно усмехнулась и обернулась на столик, на который указывал обидчивый официант.

В этом маленьком кафе, спрятавшемся в полуподвальном помещении старого особняка, меня не мог обнаружить ни один из моих знакомых. Они в такие не ходили. Да и знакомых у меня было немного, если честно. Здесь всегда клубилась синеватая тишина с оттенком едва слышного блюза. Наполненный задумчивым сигаретным дымом полумрак. В любом городе можно отыскать такое местечко. Разумеется, если город тебя любит и доверяет. За столиком в противоположном углу сидел крупный мужчина в толстом свитере. Сквозь облака дыма и сонное освещение его лицо рассмотреть было трудно. Он едва заметно кивнул. Я наклонила голову, благодаря за угощение. Чувствовала я себя глупо. Меньше всего мне хотелось стать объектом полуночного пик-апа. В это забытое Богом и людьми кафе я приходила специально, чтобы весь мир оставил меня в покое. Я брала с собой книгу, садилась всегда за один и тот же столик, спиной к полупустому тесному зальчику, пила кофе, читала и курила. Такие ночи помогали мне смириться с суетой похожих один на другой дней. Я развернула записку. «Вы странная» — шепнула мне записка и тут же стыдливо самоликвидировалась, упав в лужицу кофе, разлитого по блюдцу. Тонкая салфетка мгновенно пропиталась влагой, растворив буквы, точно их и не было. Ощущение было инфернальным: мерцающий свет свечи на столике, неясные силуэты людей-теней вокруг, фата-морганы плывущего дыма…

— Рыжая женщина с Кафкой в ночном кафе — это что-то из четвёртого измерения.

Я вздрогнула. Мужчина в свитере присел на стул слева от меня. На расстоянии вытянутой руки мне удалось, наконец, рассмотреть его. Он был неуклюж, бородат, с взлохмаченными иссиня-чёрными волосами.

— Благодарю за кофе, но мне надо идти.

Ночное знакомство в кафе противоречило всем моим понятиям о морали и чести.

— Никуда вам не надо, — он уверенно тряхнул своими лохмами. — Вы просто считаете, что я вас «клею».

— А вы не «клеите»? — я неприязненно глянула на собеседника. Как ни странно, пьян он не был.

— Нет. Просто это, действительно, очень странно — женщина, одна, с книгой в кафе.

— Вы из тех, кто считает, что женщина выходит одна с единственной целью, подцепить кого-то? — меня передёрнуло.

— Чаще бывает так, — деликатностью мой ночной собеседник не отличался. — Но тут что-то другое. Вы недовольны своей жизнью.

Мужчина не расспрашивал, а ставил диагноз. Меня это разозлило.

— Я полностью довольна своей жизнью. То что я читаю Кафку ночью в кафе ещё не говорит, что…

— Не уходите, пожалуйста.

Я оторопела. Передо мной явно был сумасшедший. Что ему от меня нужно? Он закурил и жестом попросил у официанта чашку кофе. На прядь его слипшихся волос упал блик от огня свечи. Почему-то мне расхотелось уходить.

— Я замужем, — на всякий случай буркнула я, чтобы не подумал чего.

— Вам никогда не казалось, что ночью машины едут сами? В них нет водителей. Днём ими управляют люди, а ночью они становятся, наконец, собой. Они едут туда, куда их гонят собственные мысли, и от этой свободы у них светятся глаза. А ещё, когда одинокая машина въезжает ночью во двор, лучи фар начинают бегать по тёмным закоулкам. Кажется, что она кого-то или что-то потеряла. Всюду заглядывает, даже в окна. Лежишь иногда, смотришь в потолок. И вдруг по нему начинают метаться лучи от фар. Тревожно становится. А, может, тебя потеряли?

Точно сумасшедший! Вот только…

— Или сам что-то потерял и забыл уж. А эти лучи напоминают.

—Верно, — мужчина тряхнул лохматой головой.

Мы молча курили и смотрели на огни машин за окном ищущих свою неясную потерю. Почему-то стало их жаль. Мне-то было сейчас спокойно, точно я вошла из колючей пурги в тёплый, пахнущий берёзовыми поленьями в печурке, дом. А они всё ещё там, в холодной промозглости темноты. По оконному стеклу дождинки прокладывали длинные извилистые дорожки, вспыхивающие оранжевым светом отражённых фар. Капли тоже бежали в судорожном поиске, сталкивались друг с другом, сливались в одну большую каплю и стекали на грязную раму. Там они превращались в бесформенный мутный натёк. Он постепенно вспухал, и, не выдержав собственного веса, проливался вниз. Наверно, под окном уже образовалось безобразное месиво из пыли и воды.

— А вы почему ночью здесь? — Мне хотелось, чтобы глаза мужчины ожили. Сейчас они напоминали мне эти самые дождевые капли. Я чувствовала к нему ту же больно обжигающую жалость.

— Но вы же здесь, — он недоуменно посмотрел на меня. Оказывается, радужки глаз могут быть оранжевыми. Они вобрали в себя тёплый свет догорающей на нашем столике свечи. Дождинки из них, наконец, испарились.

— Вы следили за мной? — я улыбнулась.

— Нет, просто ждал.

— Вы меня пугаете.

— Почему? — в его вопросе я не услышала никакого подтекста. Он спрашивал, как спрашивает ребёнок, почему трава зелёная.

— Но… — я растерялась.

— А вы разве не чувствуете, что нам не нужно друг за другом следить, чтобы знать всё? Я имею в виду, знать главное.

— А что, по-вашему, главное?

— Например, то, что когда я к вам подошёл, ваше одиночество закончилось.

— Забавно. Я понимаю, когда так говорят молоденьким, красивым девушкам, но мне… Вы считаете меня красивой?

—Не знаю, — мужчина пожал сутулыми плечами. — Вот разве возможно точно сказать, добрый человек или злой?

— Наверно, нет. Мы можем быть жестокими и равнодушными, а потом неожиданно для всех отдать за кого-то жизнь. Так?