Ален Роб-Грийе – Романески (страница 82)

Устойчивый интерес Достоевского к историям о маленьких изнасилованных девочках или юных девушках, или столь же постоянное обращение Мишле к рассказам об излишне чувственных колдуньях, подвергнутых пыткам и жестоким наказаниям, кажутся весьма двусмысленными (или, напротив, весьма прозрачными) несмотря на то, что обоим этим выдающимся общественным деятелям, коих можно назвать и знаменитыми извращенцами, общество приписывало такое качество, как высокую нравственность. И господин Энгр, как говорят, бывал неприятно поражен, когда до него доходили слухи, что в обществе шушукаются о его непреодолимом влечении, к счастью, прикрытом его великолепным мастерством члена Академии художеств, к пухленьким, толстеньким и чуть непристойным девочкам-подросткам, показанным в его гареме, или к сочной, ядреной, аппетитной Анжелике, совсем обнаженной и совершенно беззащитной (со всеми прелестями, только подчеркнутыми хитро и с умыслом расположенными цепями), поставленной под удар копья Роже, а также и предлагаемой морскому чудовищу, олицетворяющему собой в нижней части картины всю гнусность, мерзость и низость мира. Ибо желание постоянно, тайно, без устали «перемещается», мечется между двумя своими ипостасями: между так называемым нормальным своим воплощением в жизнь и между чрезмерными, не знающими границ излишествами фантазма. Одной из главных характерных черт фантазма на самом деле является его чрезмерность, начиная с простой фетишистской фиксации внимания на одной из частей тела или на предмете одежды (вроде тонюсенького каблучка-шпильки, нежного затылка, красиво изогнутой шеи, крохотных трусиков или пупка) и вплоть до навязчивой идеи, мании сексуального преступления, зачастую очень пышно обставленного (кровавые потехи на аренах древнеримских цирков или пытки во времена инквизиции). Будучи прямым и неизбежным последствием этого стремления к преувеличению, к грандиозности, величественности и пышности, фантазм, напротив, вызывает у общества лишь ухмылки и насмешки. В нашем прекрасном демократическом обществе, освобожденном от табу, газеты, даже самым решительным образом настроенные — по крайней мере, если судить по их программе, — уважать безумство желания, соблюдать права тех, кто поддался этому безумству, никогда не упустят возможности спрятаться за сальным смешком любителя любовных приключений или за прикушенными губками, искривленными довольно игривой улыбкой, как только проявляется в чем-либо одержимость или навязчивая идея, выходящая за пределы, обозначенные законом или правилами группы. Либо речь идет об атрибутах классических извращений (о садистских застенках с их бесчисленными вделанными в стены кольцами, к коим цепями приковывают несчастных, о кнуте из бычьей кожи, причиняющем невероятную боль, о красавице, отданной на съедение или на потеху чудовищу, и т. д.), и тогда все тотчас же дружно начинают кричать о бедности воображения, либо, напротив, внимание фиксируется на столь необычном «предмете», что люди говорят: «Каких только смехотворных, ничтожных сложностей не выдумает себе этот больной бедняга!»

Но как бы там ни было, при всем своем чудовищном и хрупком величии фантазм не реализуется, не претворяется в жизнь. Его абсолютная красота, его свобода несовместимы с возможными дефектами и недостатками. Одному только образу и иллюзии (в произведении искусства или в искусной, тонкой игре) удается на краткий миг создать весьма приблизительное его подобие. Зато следует опасаться его отторжения и подавления, а следовательно, и попыток его вытеснения из сознания: изгнанный из нашего созидательного воображения, фантазм представляет определенную опасность, ибо очень велик риск, что он внезапно вновь проявится в безнаказанности одиночества, или прорвется при коллективном возбуждении, грозящем насилием, в отвратительной, гнусной форме тривиальных, вульгарных, пошлых и «реалистических» преступлений, отмеченных печатью серой посредственности, заурядности и скуки. Итак, станем же впредь остерегаться морализаторских кляпов, ограничивающих свободу слова, но будем также опасаться и слишком чистых с виду девочек с ангельскими сердцами… (Случайно ли слова с одним и тем же корнем, что и у имени Анжелика, имени, которое я постоянно стараюсь изгнать из моих воспоминаний, а оно упрямо возвращается, имени, наитеснейшим образом — как известно — связанным с историей моей жизни, появляются здесь, в этой книге, во второй раз, разделяемые всего-то одним абзацем?)

За чем пристально наблюдают наши цензоры? О чем они неустанно пекутся? О чистоте морали народа, о чистоте морали, процветающей в государстве. Ну что же, если все этим и ограничится, то тогда все хорошо: в конце концов у каждого своя работа и свои обязанности. Но цензоры претендуют также на нечто большее, на право вести борьбу с распространением зла или преступления, как они говорят, и вот тут-то и возникают определенные сложности. По их твердому мнению, установившемуся, кстати, не сейчас, а насчитывающему уже много веков, потребитель произведения искусства с явно выраженной садистско-сладострастной направленностью (романа, современного фильма, комикса, картины в музее живописи) будет принужден вследствие чрезвычайно сильного миметического эффекта, то есть непреодолимого желания подражать некоему примеру, совершить в своей собственной реальной жизни кажущиеся столь приятными, забавными, занятными злодеяния (а кто говорит, что они приятные, забавные и занятные?), а потом он вновь обратится к книге, экрану или к холсту, которого касалась кисть мастера, чтобы насладиться и насытиться кровавыми зрелищами. Цензоры полагают, что человек, находившийся у края пропасти, будет быстро туда увлечен безвозвратно; вместо того чтобы бороться с гнездящимся в нем самом злом, он самозабвенно отдастся в его власть. Тот же, кого ничто подобное до сих пор не касалось, кто ни с чем подобным не сталкивался и ни о чем подобном не помышлял, внезапно не только с изумлением, но и с наслаждением (а кто же это говорит?) откроет для себя новые горизонты, бескрайние горизонты удовольствий, о которых он раньше никогда не думал и не грезил и о которых он при других условиях, разумеется, никогда бы не узнал и не возмечтал.

Да будет мне позволено тотчас же отвергнуть второе предположение или утверждение господ цензоров, ибо такой поворот событий кажется мне особенно абсурдным, невозможным, невероятным: если у читателя-зрителя нет подобных дремлющих в глубине его существа влечений и страстей, о которых он ведать не ведает, то он и не испытает ничего, кроме отвращения и откровенной скуки. Что же касается первого предположения-утверждения относительно поведения того, в ком чудовище все же дремлет, или затаилось, или же лишь глухо-глухо ворчит в отдаленных уголках глубин его подсознания, — то подвергнем рассмотрению вопрос, какому риску подвергается подобный человек. Так вот, во время войны во Вьетнаме добродетельная Америка была очень взволнована и потрясена тем, что славные, добропорядочные парни из Невады и Арканзаса совершали в далекой стране огромное количество преступлений на сексуальной почве, причем преступлений варварски жестоких, иногда как бы выставляя свою жестокость напоказ и любуясь ею. Президент Никсон, ярый и пламенный моралист, проповедник высокой нравственности (хотя сам человек безнравственный), хотел по каким-то своим причинам, связанным с весьма извилистыми «тропинками» большой политики, доказать, что в том были повинны секс-шопы; и с этой целью он создал комиссию Сената, призванную провести расследование «по поводу порнографии и насилия»; в помощь комиссии были приданы все мыслимые и немыслимые эксперты: сексологи, психиатры, воспитатели, работающие с малолетними правонарушителями, медики, социологи и т. д. Кстати, подобные ученые «сборища» прежде уже работали в Дании и других странах Северной Европы.

Все, без исключения, подобные комиссии — в том числе и американская — сначала брали под сомнение, а затем и полностью, бесповоротно отвергали и опровергали никсоновскую гипотезу, потому что в ходе расследований выяснялось, что те, кто совершает преступления на сексуальной почве (полицейские, военные, священники или простые граждане, так сказать, штатские), вовсе не относятся к числу «потребителей» сексуального насилия в виде коммерческого зрелища, а также не являются и завсегдатаями закрытых фондов библиотек. Напротив, подобные преступления чаще всего совершают люди иного сорта, пуритане, приходящие обычно в негодование при одной мысли о том, что можно бросить взгляд на такие грязные картины; и вот когда такие люди, абсолютно ничего не ведавшие о том, какие тайные страсти спят в них самих, попали в непривычные, исключительные условия, где не действуют законы, запреты и правила цивилизованного общества, где нет никаких общественных барьеров и социальных гарантий (к примеру, в ежесекундно грозящие смертью джунгли Вьетнама), то они внезапно ощутили себя, подобно Макбету, в некоем странном состоянии, когда они «совершают своими собственными руками странные деяния^П10, и совершают их прежде, чем обдумают и осознают, что же они делают».

Однако если бы люди с подобными наклонностями благодаря другому типу воспитания с отроческих лет довольно часто сталкивались бы с явлениями, составляющими суть их собственных натур, глубоко скрытыми, разумеется, то есть если бы они наблюдали те возможные преступления, что они носили в себе, они быстро научились бы их распознавать, чтобы сначала ими вдосталь налюбоваться, изучить и рассмотреть со всех сторон, затем научились бы подчинять свои страсти разуму, владеть ими и управлять, а потом и наслаждаться ими без всякого стыда и смущения, но в то же время и не подвергая себя риску однажды покуситься на жизнь и свободу другого человека. Каждый знает и помнит историю маркиза де Сада: призванный заседать в революционном трибунале, с великой легкостью отправлявшем на эшафот всякого, кто вызывал у новоявленных судей хоть малейшее подозрение, он мог бы в свое удовольствие применить там свои пагубные таланты потенциального жестокого мучителя и убийцы; но он проявил такое мягкосердечие, милосердие и великодушие, что очень быстро от его услуг были вынуждены отказаться и отправить обратно к его излюбленным описаниям кровавых и жестоких развлечений.