Ален Роб-Грийе – Романески (страница 49)

Начиная с этого момента, рассказ моего отца порождает, разумеется, все больше вопросов и сомнений. Получив таким образом трижды предупреждение о смертельной опасности — первый раз от анку, вручившему ему свою проклятую косу (к которой ни один смертный не может прикоснуться без крайне плачевных последствий), во второй раз — от сияющей красотой дочери бога, решающего исход боя, обернувшейся, чтобы ему улыбнуться, и в то же время «отметившей» его своим ангельским взглядом, и, наконец, в третий раз от четверки одетых в черное всадников на рыже-красных конях, прямиком явившихся из откровений Иоанна Богослова и передавших ему таинственное вещее послание среди взрывов хохота над его невинностью и неведением, — отец не внял этому предупреждению и двигался, не ведая того, совершенно спокойно навстречу смерти.

Среди тех вопросов, что роились в это мгновение в мозгу у отца (то есть в те краткие секунды, что разделяли миг исчезновения последнего вестника беды от рокового мига), как и среди сомнений, что одолевали его и десять лет спустя, когда он еще и еще раз пытался — в одиночестве или в беседах со мной — разобраться, обо что же спотыкается его память, единственная деталь, неизменная вне зависимости от версии, была та самая запись, которая официально сделана в его солдатской книжке, на той самой странице, где ответственный военный чиновник написал краткий отчет о выполнении отцом важного опасного секретного задания в ночь с 20 на 21 ноября 1914 года, на осуществление которого он вызвался добровольно и в ходе которого он подорвался на немецкой мине, установленной посреди дороги.

Однако повозка, — какая повозка? — спросил отца три дня спустя, когда он наконец вышел из комы, офицер, посетивший его в госпитале для опроса, — так вот, повозка миновала эту ловушку без какого-либо ущерба. Но, без сомнения, она проехала чуть правее на достаточно безопасном расстоянии. Что же касается улан, они, вероятно, сделали маленький крюк, то есть немного уклонились влево, как раз в том месте, где, как им было известно, стоят мины, а быть может, они даже видели почти незаметные для непосвященного, но заметные для человека сведущего метки или ориентиры. Возможно, они даже отпускали на скаку какие-нибудь шуточки по этому поводу, быть может, они заранее смеялись над бедолагой, двигавшимся навстречу верной гибели, что, кстати, избавляло их от необходимости вести бесчестный бой вчетвером против одного?

Мой отец рассказывал иногда, что в тот самый миг, когда его ослепила вспышка от взрыва, он увидел, как впереди, прямо перед ним, на том самом месте, где находилась за секунду до того белокурая девушка, вдруг появился деревянный крест, воткнутый во свежевзрыхленную землю. В центре, на перекрестье, была укреплена эмалированная табличка в форме сердца с вполне обычной надписью, и он, склонившись с седла и водя по надписи пальцем, принялся с трудом разбирать уже давно начертанные полустершиеся черные буквы: «Сержант кавалерии Анри Робен, павший на поле брани по недоразумению». Тотчас же с небес к нему спустилась на своем крылатом скакуне валькирия, чтобы унести в Валгаллу.

По другой версии отцовского рассказа, у столь взволновавшей его воображение невесты, стоящей в телеге, руки были связаны за спиной, а ее нежные ножки, уже и так исцарапанные до крови, при каждом толчке на ухабе или рытвине еще более окрашивались в красный цвет, так как ужасные колючки утесника на дне телеги терзали их и оставляли новые раны. Итак, на сей раз верный рыцарь, сопровождающий свою даму сердца, превратился в палача, везущего на костер или на эшафот ни в чем не повинную девственницу, осужденную на смерть либо от топора, либо от жаркого пламени. Ее снежно-белое тело, прежде подвергнутое пыткам во время допроса с пристрастием, облачили по такому случаю в белое платье грешницы, принесшей покаяние на исповеди.

Но сей вариант не более чем апокриф, созданный моим воображением в ту пору, когда мне шел двенадцатый год, когда я начал смело и осознанно смаковать и наслаждаться в уединении робкими эротическими фантазиями и столь же несмелыми сексуальными преступлениями. В один прекрасный весенний день, когда я, по обыкновению, возвращался домой пешком из лицея Бюффона, я взял с одного из загромождавших широкий тротуар на бульваре Пастера прилавков торговца старыми книгами и перелистал какой-то псевдоисторический труд, посвященный смертной казни в Турции во времена Османской империи. Мое внимание было привлечено одной гравюрой, и я прочел, что уж не помню в каком санджаке или пашалыке Анатолии палач обладал законным и общепризнанным правом лишать невинности осужденных на смерть девственниц; я вычитал также, что, если жертва была молодой и красивой, мастер своего дела мог по своей прихоти пользоваться этой привилегией в течение целой недели, нанося визиты закованной в цепи пленнице. Я, разумеется, воображал, что удовольствие от насилия еще более увеличивается и становится особенно острым от обещаний пыток — ужасных в те далекие времена, да еще на Востоке, — о Гюстав Флобер! — коим предстояло подвергнуться жертве после моих объятий и ласк.

Мои детские фантазии в этом смысле еще больше распаляла сама картинка, что иллюстрировала этот абзац в толстом томе, в переплете из красного с золотым тиснением молескина, очень потрепанном, как говорится, зачитанном до дыр, и мое внимание ребенка, преждевременно увлекшегося садизмом, привлекла прелесть, грация и бесстыдство обнаженного тела, отданного во власть палачей. Это была расположенная посреди страницы пикантная, хотя и бесстрастная картинка, на которой с большой точностью и несомненным талантом была изображена начальная фаза казни одной из очаровательных обвиняемых; о заключении ее под стражу, о допросах, пытках, суде и семидневной отсрочке исполнения приговора во всех подробностях рассказывалось выше. Надпись под картинкой гласила: «Последние минуты жизни принцессы Айши».

На рисунке был изображен внутренний двор крепости, построенной в турецко-мавританском стиле, на который падает тень от минарета мечети, драматически перечеркивающая небо наискось. На переднем плане находилась обвиняемая бог весть в каких грехах девственница, правда, бывшая, ибо она уже потеряла свой драгоценный цветок невинности, и только под пытками созналась во всех воображаемых преступлениях. Изображена она была как бы увиденной сверху, с высоты трибуны, откуда за строжайшим исполнением приговора, а также и за поведением жертвы наблюдают представители судебных властей, ибо они должны сообщить о нем в отчете о казни.

Итак, осужденную, как и положено, совершенно обнаженную, положили прямо на выстланный черными мраморными плитками пол дворика лицом вверх. Избранная публика присутствует при сем зрелище, расположившись вокруг сидящих на диванах и коврах с многочисленными подушками судей и должностных лиц, но все эти люди всего лишь статисты и не прописаны четко и ясно, ибо они находятся вне поля зрения читателя с горящими от возбуждения щеками.

Девушка лежит с широко разведенными в стороны, напряженными ногами; живот у нее плоский, втянутый, с нежной кожей, талия — тонкая, шея — длинная, с красивым изящным изгибом, чуть вздувшаяся из-за неудобной позы, словно шея голубки. Два толстых кольца, вделанных в каменные плиты, плотно обхватывают ее лодыжки. Рук девушки не видно, ибо они связаны за спиной как раз на уровне груди и, быть может, прикованы к земле таким же (но невидимым) кольцом, наличие которого послужило бы объяснением тому, что тело жертвы как бы слегка наклонено и обращено к читателю. Однако другая причина с гораздо более веским основанием может объяснить эту позу, утонченную и одновременно вымученную, и причина эта заключается в том, что жертва в этот миг испытывает невероятные муки, ибо заостренный на конце лемех плуга, пройдя между раздвинутыми ногами, начинает проникать в укромные рыжеватые заросли, скрывающие лобок.

Тело несчастной лежит не совсем параллельно нижнему краю рисунка, а наклонено таким образом, что я могу в свое удовольствие и в соответствии с моими желаниями рассматривать нежную внутренность уже чуть приоткрытой вульвы, либо круглые груди с маленькими торчащими сосками, что предлагают себя моему взору в сладком пароксизме боли, либо запрокинутое миловидное личико, чьи тонкие черты, кажется, тают, теряются, исчезают в огромной пышной копне золотистых, словно у венецианки с полотна старого итальянского мастера, рассыпавшихся ниже по плечам волос. Рот несчастной приоткрыт в беззвучном вопле, словно она бьется в экстазе: и без того большие глаза вытаращены от ужаса перед предстоящими мучениями, которые еще только-только начались и которым влюбленный палач готовится подвергать ее медленно, без спешки, со знанием дела, старательно и прилежно.

Палач вцепился обеими руками в рукоятки плуга, направляя лемех твердо и решительно, напрягая все силы для того, чтобы удерживать их в строго горизонтальном положении, ибо одновременно две великолепные крепкие кобылицы, притягивающие взгляд на заднем плане и приводящие в восторг своей силой и красотой, наполовину встав на дыбы, тянут сие орудие труда, превращенное в орудие казни. На кобылицах восседают два янычара в тюрбанах, украшенных султанами из перьев. Один из них сидит на лошади вполоборота и смотрит на тело, которому предстоит быть насаженным на острие лемеха, видимо, для того, чтобы контролировать, хорошо ли натянуты цепи и правильно ли производится жертвоприношение.