Ален Роб-Грийе – Романески (страница 129)
„Маловерные люди, почему вы плачете?“ — пишет далее граф Анри и как бы сам себе и отвечает: „Этот лежащий в развалинах мир вовсе не должен приводить вас в отчаяние, нет, напротив, он представляет собой основу, фундамент нашей будущей свободы, является основанием, базисом нашей энергии“.
На этом самом месте упрямый мемуарист, коего мало-помалу одолевает усталость, отрывается на мгновение от работы; он снова обмакивает перо своей авторучки с испорченным механизмом подзарядки в остатки черной жидкости, что виднеется на донышке его верной стеклянной чернильницы, массивной, основательной, сделанной в форме куба, устойчивой, надежной и даже какой-то успокаивающей, но так и застывает с поднятой рукой, с повисшей в воздухе авторучкой с золотым пером, устремив взгляд своих темных глаз к узкой вертикальной щели бойницы, расположенной в глубине расширяющегося внутрь проема в гранитной стене, через которую грозит ворваться рой ревущих и завывающих джиннов, окружающих меня сейчас. Западный ветер вот-вот взломает слабую защиту, и в комнату вторгнутся потоки дождя и брызги старого, чернильно-черного океана, достигшего высшей точки в своем ночном неистовстве.
Где я? Какой путь я проделал? Куда я вернулся? Уж не в Порсмогер ли? Зачем? Неужто для того, чтобы именно в этом месте составить последний документ, именуемый на языке коммерции коносаментом? Или я вновь нахожусь в Кереоле в Леоннуа, там, где раненый Тристан агонизирует среди полуразрушенных зубчатых стен своего родового гнезда? Но разве все творчество Вагнера не построено именно на овеянных славой руинах тональной системы, апофеозом которой оно и стало? Точно так же обстоит дело с современным романом — последним романом, — который строит свои подвижные структуры из материала, добытого из развалин старого реалистического романа, то есть из романа, чью основу составляла достоверность. В то время как волнующая, захватывающая гипотетическая и головокружительная физика частиц в свой черед использует останки всякой твердой, прочной и устойчивой материи. „Three more quarks for mister Mark“31, — напевал Джойс в „Поминках по Финнегану“.
Еще три кварка, трижды по три кварка, чтобы совладать с нашим разумом. Что касается доброго короля Марка, то он после утраты своего доблестного Тристана в конце концов растерял последние символы своей власти в ходе рискованного, полного приключений и непредвиденных случайностей антикрестового похода. Это безликий, не имеющий индивидуальности персонажП7, столь же подвижный, сколь изменчивый, без определенного и надежного положения в жизни, как личность — человек весьма нестойкий, несформировавшийся, подверженный посторонним влияниям, как говорится, „открытый всем ветрам“, и его психическое состояние сейчас так далеко от той спокойной полноты, от той уверенной самодостаточности, которую он демонстрировал когда-то, ибо оно сейчас представляет собой лишь скопище глубоких разломов, тяжелых дефектов, провалов в памяти, помутнений сознания и непрерывных бесконечных цепочек апоретических противоречий. „Произвели вскрытие тела и не нашли никакого заболевания“, — пишет Флобер после внезапной кончины Шарля Бовари; того самого Шарля, что казался таким прочным, таким надежным, таким устойчивым, таким неизменным, столь мало склонным к небытию, и все же… все же, как оказалось, достаточно было всего лишь легкого толчка, произведенного маленькой, тщедушной, хилой девочкой, чтобы столкнуть его в пропасть небытия.
Действительно, с тех пор как Бог умер, происходит бесконечное дробление, разложение, распад самого бытия. Но бытие не исчезнет бесследно, оно вскоре начнет черпать новые силы в недрах этой катастрофы, этого вроде бы окончательного и бесповоротного краха. В самом деле, строительство чего-то нового на развалинах старого вовсе не означает частичного восстановления этого старого и построения какой-то новой стройной, когерентной системы, где все части будут идеально взаимосвязаны и подогнаны друг к другу, так, словно ничего и не случилось, словно никакого распада и краха вовсе не было. Нет, напротив, строительство нового на развалинах старого предполагает, что уже разрушенные, превращенные в прах и пыль понятия, в том числе и само понятие „развалины“, будут использованы в качестве некоего фермента для новой жизни, которую еще только предстоит придумать, жизни легкой и свободной, еще никем не управляемой и не регламентированной.
Так почему же вы оплакиваете потерпевшие кораблекрушения общинные идеологии, вроде итальянского или германского фашизма или социализма на русский или французский лад? Это ведь столь же бесполезно, как и слишком долгая сосредоточенность на проблеме совершенно невообразимого и непостижимого поражения, полного разгрома и беспорядочного бегства нашей армии в течение нескольких солнечных июньских дней 1940 года, не так ли? Точно так же бесполезно и подробно останавливаться на рассмотрении вопроса о причинах внезапного краха и развала колониальных империй, тех самых империй, что в наших школьных атласах радовали глаз успокаивающими обширными пятнами „цивилизаторских, просветительских“ пространств, сиреневых у Франции и розовых у Англии. И кстати, также не надейтесь укрыться под обманчивым крылышком одного из трех божеств, якобы имеющих общее происхождение, что сейчас оспаривают друг у друга развалины Иерусалима. Несмотря на то, что везде толпы верующих горланят в их честь славословия и падают ниц, чтобы навязать всем и вся диктатуру служителей культов этих божеств, всем прекрасно известно, что это три мертвых бога.
Почившая, как и многое другое, древняя идея главенства и превосходства смысла — эта упраздненная, уничтоженная за ненадобностью безделушка — оставила наш разум в веселеньком состоянии медленного дрейфа без руля и без ветрил в неведомые дали: многочисленные сгрудившиеся вокруг нас значения (потому как внутри нас самих нет более ничего, кроме
Таким образом Новый Роман не является больше романом длящегося времени, нет, напротив, это роман мгновения, быстротечного, хрупкого, неустойчивого. Его заполненное руинами пространство становится именно тем местом, где совершаются различные обмены и устанавливаются связи, порой весьма странные, где происходит довольно странная, парадоксальная передача энергии и осуществляются столь же парадоксальные перемещения субъектов, где происходят сомнительные сражения, одерживаются воображаемые победы или наносятся воображаемые поражения, и все эти события и явления только и определяют и подчеркивают основательность и надежность уже констатированных фактов и мгновенную точность отображения материальных деталей, чья роль во всем процессе остается довольно проблематичной. На самом деле героическая эпоха верований и убеждений завершилась, будь то в политике или в святости религии, в литературе или на полях сражений.
Итак, прощайте, прекрасные рыцари в белых доспехах. Прощай, Говейн, прощай, Тристан, прощайте, Ланселот, Галахад, де Коринт, прощайте, Сигурд и Брунгильда, Персиваль из Галлии и король Артур!..
Вновь застыв с занесенным и повисшим в воздухе над бесчисленными исчерканными листочками пером, граф Анри отпускает свои мечты (свои скорби? свои раскаяния? свои угрызения совести?) блуждать в глубь времен. Он переводит взгляд с рассыпавшихся под его усталой рукой листков на подернутые зыбью морские просторы и уносится назад, к призрачным воспоминаниям о войне.
На сей раз дело происходит не в прекрасные дни лета 1940 года и не в дождливые, промозглые дни осени 1914-гоП8.
Сейчас стоит суровая зима, вот только неизвестно какого года. Глубоко о чем-то задумавшийся всадник, слегка наклонившись с седла влево, как это часто с ним бывает после долгой езды из-за того, что прогрессирующая неподвижность правого колена, вызванная застарелой раной, усугубляется сильным морозом, едет на своей белой кобыле, чья шкура составляет разительный контраст с его овеянным славой мундиром „кадр ну ар“ в Сомюре, где он когда-то был офицером-инструктором. Судя по его виду, можно подумать, что он заблудился или, по крайней мере, настолько погрузился в размышления, что забыл обо всем на свете.
Одинокий и молчаливый всадник в полной тишине медленно движется вперед. Его кобылка бредет шагом по свежевыпавшему, но уже прихваченному морозцем снежку, который покрывает слоем примерно одинаковой толщины обгорелые останки того, что было довольно большим поселком, даже городком, возведенным когда-то из хорошо обтесанных и пригнанных друг к другу камней, построенным на века, и где не осталось ни единого целого дома после яростного обстрела из орудий тяжелой артиллерии и разгоревшегося вслед за ним пожара.